Едва блеснувший луч рассветаЗастал Арину в хлопотах,Она была уже одетаИ грела воду в чугунах.Старушка ставней не открылаИ в горенке, как тень, бродила.Тревожить шумом не хотяВсю ночь не спавшее дитя.Вот утро, Саша не гуляет;К смотрушкам в доме прибирает;Всё принимает новый вид,Сияет, лоснится, блестит...Окно на солнышке сверкает,Икона радостно глядит.А за окном, на ветках ивы,И крик, и спор нетерпеливыйУ любопытных воробьев:Смотрите, мол!.. мытье полов,Возня, тревога... дело худо!И кот вон тут! скорей отсюда!И птицы дружно поднялисьИ вдаль в испуге понеслись.Невесела одна невеста,Не спор и труд в ее руках:Пойдет с ведром, и вдруг — ни с места.Стоит, глядит — туман в глазах...Лукич был тоже озабочен:Встал рано, чуть не на заре,Заметил, что забор непрочен,Две щепки поднял на двореИ отдал в кухню на топливо.Хозяйством грех пренебрегать.Он знал, что надо терпеливоИ неусыпно собиратьДобро домашнее. Бывало,Когда домой идет не пьян,Что под ноги ему попало —Подкова, гвоздик — всё в карман.Прошелся по саду от скуки,Червей на яблоне сыскалИ, сняв их, про себя сказал:«Ах вы, анафемские штуки!Не давитесь чужим добром!»И, наконец, покинул дом.На перекрестке помолилсяНа церковь; нищей поклонился;Откуда, чья она — спросилИ грош ей в чашку положил, —Не по любви и состраданьюК подобному себе созданью:Он просто верил, что господьЗа подаяние святоеЕму сторицею пошлет...Желанье, кажется, благоеИ основательный расчет.Купил на площади торговойОсенней шерсти два мешкаУ горемыки мужика,О всходах проса, гречи новойПотолковал с ним напередИ крепко побранил господ:«Народ, мол, да! работай втрое,Из жил тянись — им всё не в честь!»Мужик был тронут за живое,Заговорил, забыл про шерсть:«Вот то, дескать!.. и то, и в праздник».— «Так! труд чужой кладут в бумажник!» —Лукич, нахмурясь, отвечалИ, веся шерсть, на рубль украл,Дом Лукича горит огнями,Кругом ночь черная лежит,От красных окон полосамиСвет в сонной улице висит.Гостями горенка набита,Жених высок, румян, курчав,Веселый взгляд его лукав;Невеста бедная убита,Разносит чай, а гости пьютДа речи умные ведут.С досадой женщины толкуют,Что оплошал гостиный ряд,Товары завалью глядят,Купцы бессовестно плутуют,На шалях мало пестроты,На ситцах бледные цветы.Старушки с грустью вспоминаютО сарафанах с галуном,О серьгах с крупным жемчугомИ прихоть моды обвиняют.Хозяин судит с женихомО разных выгодах торговли,О недостатке рыбной ловлиВ их городе и сознает,Что речь разумно он ведет.Как мрамор бледная, невестаУже не раз вставала с местаГостей сластями обноситьИ свой наряд переменить.Жених и мать его с роднёюПеремигнулись меж собою:Пора, мол! и пошли на дворНад Сашей кончить приговор.«Каков жених? Не молодчина? —Шептал Лукич. — Не плачь, Арина!Ты, Саша, удались пока;Начнется торг, так не рукаТут быть невесте...» Сваха входит,Поклон-другой, и речь заводит:«Ну, батюшка, товар хорош,Купца похвалишь ли, не знаем».— «Ты честь товару отдаешь,И мы купца не охуждаем,Расчет в приданом».— «И, родной!Не просим лишнего».— «Постой!Твой разговор, к примеру, красен...Ты слушай вот что: жемчугуИ денег дать я не могу,А насчет платья — я согласен».— «Нет, нет! копеечки однойМы не уступим, золотой!»— «А я и нитки не прибавлю!»И завязался жаркий спор.«Пустейший, значит, разговор! —Сказал жених. — Я всё поправлю.Дочь ваша, смею доложить,Не то что... да-с! Ей-ей, без лести!Извольте нас благословить,Коли я нравлюсь ихней чести,Нам деньги — пыль-с!»— «Выходит, рок!..Жена! утирку и платок!»Старушка, плача, суетилась.Невеста снова появилась,Поднос у матери взялаИ жениху, с боязнью тайной,На нем подарок обручальный,Глотая слезы, подала.Жених утерся им легонько,Невесте молча возвратил;Утерлась и она.«Ну, только!Теперь господь вас съединил», —С поклоном сваха им сказалаИ поцелуем приказалаОбряд закончить, рядом сестьИ полюбовно речи весть.И гости весело шумели.Подруги Саши песни пели;Простой напев их грустен был,Тоску и думу наводил.Вино лилось. С улыбкой сладкойЖених невесту целовал,Арина плакала украдкой,Лукич без устали плясал.Меж тем невзгода бушевала,Выл ветер. Молнии струя,Сквозь ливень крупного дождя,По темным стеклам пробегала,За нею вслед катился гром,И вздрагивал непрочный дом.Невеста бедная сиделаВсему чужда, едва жива;Как в полыме, у ней горелаПотупленная голова.Не в радость был ей пир веселый,Звон рюмок и напев подруг.Нет! Сашу мучил бред тяжелый!Над садом звезды. Тишь вокруг.Припав щекой к плечу соседа,Она под ивой с ним стоит,Чуть внятный шепот — их беседа,Да громко сердцу говорит...Как темны листья сонной ивы!Как ясен месяц молчаливый!Вот полдень. Жарко. Ветер спит.Горяч песок. Река блестит.Сосед на берегу; он бледен.«Что ж, — говорит, — я, Саша, беден!..Всё вздор! отец твой не палач!Проси, мой друг! и рвись, и плачь!»«Гуляй, бедняк! богатым будешь!» —Хозяин пьяный закричалИ Саше на ухо сказал:«Соседа, что ли, не забудешь?Взгрустнулось!.. жениха займи!Не то я... прах тебя возьми!Гм! понимаешь?..» Дочь вздрогнула,В испуге на отца взглянула,В ответ полслова не нашла.Но тут подруга подошла,Вся в белом, бойкая, живая,И, Саше руку пожимая,Шепнула: «Не круши себя!Я знаю!.. выручу тебя...»Прищурила глаза лукавоИ села рядом с женихом.«Как жарко!»— «Да-с!»— «Досадно, право!..Вы танцы любите?»— «С трудом,Так-с, малость самую танцую».— «Зачем же?»— «Как бы вам сказать...Ногами вензеля писатьМне некогда-с! ведь я торгую».— «Вы курите?»— «Ни боже мой!И не к чему-с; расход пустой!»— «Зимой катаетесь?»— «Бывает,На Сырной. Это ничего-с!Вот, жалко, вздорожал овес!Конь, знаете, не понимает:Что жернов, мелет божий дар».— «Скажите!»— «Да-с! Вот самоварВ семействе нужен. Не скрываю,С ребячества привык я к чаю,Сначала просто пью, потомУпотребляю с молоком;Не покупать-с: своя корова».— «Конечно. С молоком здорово...У вас цепочка недурна».— «Четыре серебром дана,По случаю-с».— «А! вы счастливы!»— «Цыганки то же говорят,Талан всё, знаете, сулят...Всё чепуха-с! на груше сливы».— «Как! вы гадали?»— «Да-с, гадал.Я сумасшедшего знавал;Ах, тот угадывал отлично!Бывало, дичь несет, несет,Подчас и слушать неприлично,Да вдруг такой намек ввернет,Что просто... да-с! ей-ей, чудесно!Дар, значит! всё ему известно!»— «Нет, не люблю я ворожить!Иное дело — говорить,Вот это так. Сама не знаю,Чуть на минуту умолкаю,Мне скучно... даже зло берет...Поговоришь — и всё пройдет.Я надоем и вам ужасно:Всё говорю и говорю,Болтушка — скажете...»— «Напрасно!Чувствительно благодарю!»Усердной пляской утомленный,Забившись в угол отдаленный,Лукич покрикивал сквозь сон:«Молчать!.. покой мне дайте... вон!»— «Прощайте, батенька, прощайте!» —Жених с улыбкой отвечалИ руку Лукичу пожал.«Ты что за птица?»— «Угадайте!»— «Пожалуй. Помоги мне встать.Ты кто?»— «Ваш нареченный зять».— «Подай свечу... Вот так... не знаю!..Столяр, что ль? Нет, он не таков...»— «Я, батенька, Тарас Петров».— «А! вспомнил, вспомнил! понимаю!Ну, поцелуй меня... вот так!А я, ей-богу, не дурак!И Саша вот... дитя родное...Мне, значит, жаль... подумал ночь...И столяры... и всё такое...А ты ведь можешь мне помочь?На совесть, честно поторгую!И ты, выходит, чуть сплутую...»Жених давно за дверью был,Но всё свое Лукич твердил.
