Настала осень. Скучен город.Дожди, туманы, резкий холод,Ночь черная и серый день —И по нужде покинуть леньСвой теплый угол. ВечерамиВороны, галки над садамиКричат, сбираясь на ночлег.Порой нежданный, мокрый снегКружится, кровли покрывает,К лицу и платью пристает,И снова мелкий дождь пойдет,И ветер свистом досаждает.Куда ни глянешь — ручейкиДа грязь и лужи. Окна плачут,И, морщась, пешеходы прячутСвои носы в воротники.Лукич с досадой молчаливойПоглядывал нетерпеливоНа небо, снега поджидалИ непогоду проклинал.На рынке нечем поживиться:Дороги плохи, нет крестьян;Ходи, глотай сырой туман,Пришлось хоть воздухом кормиться!На зло кулак-молокососНад ним трунит: «Повесил нос!Неволя по грязи шататься!Не молод, время отдохнутьИ честным промыслом заняться!Сидел бы с чашкой где-нибудь...»Сюртук в дырах, сквозь крышу льется,В окошки дует, печь худа,На что ни взглянешь — сердце рвется,Хоть умереть, так не беда!Дождь каплет. Темными клоками,Редея, облака летят.Вороны на плетне сидятТак мокры, жалки! Под ногамиЛисты поблеклые шумят.Сад тих. Деревья почернели;Стыдясь невольной наготы,В тумане прячутся кусты;Грачей пустые колыбелиКачает ветер, и мертваК земле припавшая трава.Лукич стоит под старой ивой.В руке топор, в глазах печаль.Пришлось бедняге на топливоРубить деревья, — крепко жаль,Да надо: всё дровам замена, —Их в целом доме ни полена...И засучил он рукава.Что ж выбрать? Эти дереваСвоей рукой отец покойныйЕму на память посадил;Под этой ивой он любилВздремнуть на травке в полдень знойный...«Эхма! нужда!» Топор стучит,С плетня вороны улетают,А щепки воздух рассекают,И ива, падая, скрипит.Старушка печку затопила,Лукич на конике прилег.«О чем грустишь?» — жена спросила.— «Так, что-то мочи нет, продрог».— «Что зять-то? Как?»— «Смотри за щами,В мужское дело не входи!»— «О-ох, не ошибись гляди!Дом заложил... что будет с нами,Когда не выкупим?»— «Опять!Нельзя, к примеру, помолчать?»Дверь отворилась, и горбатый,В халате, с палкой суковатой,Длиннобородый мужичокСказал с поклоном: «Встань, дружок!Хозяин умный, тороватый!Явился гость, — и ты не рад,И я, сокол, не виноват».— «Мы погодя побалагурим.Ты кто? Зачем?»— «Да встань-ка, встань!Не погоняй! кнута не любим...Теперь — подушное достань».— «Ты, знать, от старосты? Рассыльный?»— «Узнал, сударик мой, узнал!»— «Присядь: ты, кажется, устал...Ну, что сегодня?.. Ветер сильный?..Я, знаешь, всё в избе сижу,На двор, к примеру, не хожу,Нога болит»,— «Хе-хе! проказник!Испил воды на светлый праздник,Болит с похмелья голова...Хитер на красные слова!»— «Чего! ей-ей, болит! без шуток!Вот видишь!.. Ох!.. не наступлю!»— «Хе-хе! сударик мой, люблю!Нужда горька без прибауток...Достань-ка деньги-то, родной.Ин — к старосте пойдем со мной».— «Да я бы рад! недуг проклятый!Как быть?»— «Подушное платить!Я вот, сударик, сам девятый,Живу — плачу!.. не стать тужить.Шесть душ детей, жена седьмая,Да я с горбом... Пойдем, пойдем!Какая там нога больная!»— «Скажи, что дома не застал,Из города, мол, отлучился...»И в кошельке Лукич порылся,Последний гривенник достал.«Хе-хе, сударик! маловато!»— «Ей-богу, больше гроша нет!»— «Ну, за тобою, дело свято...Прощай покудова, мой свет!»«Теперь на хлеб добудь где знаешь! —Лукич подумал — и вздохнул,И кошелек на стол швырнул. —Не рад хромать, да захромаешь!Попробуй-ка пожить вот так...А ведь кричат: кулак! кулак!..»
