Вот и зима. Трещат морозы.На солнце искрится снежок.Пошли с товарами обозыПо Руси вдоль и поперек.Ползет, скрипит дубовый полоз,Река ли, степь ли — нет нужды:Везде проложатся следы!На мужичке белеет волос,Но весел он; идет — кряхтит,Казну на холоде копит.Кому путек, кому дорога —Арине дома дела много!Вставая с раннею зарей,Она ходила за водой;Порой белье чужое мыла:Дескать, работа не порок,Всё будет хлебушка кусок;Порою и дрова рубила,Когда Лукич на печке спал,Похмелье храпом выгонял;От стужи кашляла, терпелаИ напоследок заболела.Лежит неделю — легче нет;Уста спеклись, всё тело ноет;Едва глаза она закроет,Живьем из мрака прежних летВстают забытые виденья...Вот вспомнилась с грозою ночь:В густом саду шумят деревья,Из теплой колыбели дочьГоловку в страхе поднимаетИ громко плачет и дрожит,А муж неистово кричитИ стул, шатаясь, разбивает...Вдруг тихо. Вот ее сынок,Малютка, убранный цветами,Покоится под образами;Блестит в лампаде огонек,В углу кадильница дымится,Стол белой скатертью накрыт,Под кисеей младенец спит,Она от ветра шевелится,А солнце в горенку глядит,На трупе весело играя...И мечется в жару больная;В ушах звенит, в глазах темно,Из глаз ручьями слезы льются,Меж тем как с улицы в окноК ней звуки музыки несутся, —Там, свадьбу празднуя, идетС разгульным криком пьяный сброд...В борьбе с мучительным недугом,Смотря бессмысленно кругом,Старушка встанет, и потом,Вся потрясенная испугом,Со стоном снова упадетИ дочь в беспамятстве зовет.Лукич измучился с больною:Сам кой-как печку затоплялИ непривычною рукоюСебе обед приготовлял.Спешил на рынок, с рынка сноваЖену проведать приходил,Малиной теплою поил:Вспотеешь, будешь, мол, здорова, —И снова дом свой покидал,Куска насущного искал.Вот входит Саша. Мать больная,Кряхтя, ей делает упрек:«Ты редко ходишь, мой дружок!Я умираю, дорогая...Ох, тошно! так и давит грудь!Хоть бы на солнышко взглянуть,Всё снег да снег!..»— «Я к вам хотелаВчера прийти, да то дела,То гости...» Саша солгала:Свекровь ей просто не велела,Не приказал и муж: авосьЕще, мол, свидишься небось!Старушка ложь подозревала,По голосу ее узнала,А голос Саши грустен был!«Дитя мое, я... бог судил...Дай руку!.. дай, моя родная!Так... крепче жми!.. Ну, вот теперьЛегко...» И плакала больная;Рыдала дочь. Без шума в дверьВходила смерть.Был темный вечер.Порывистый, холодный ветерВ трубе печально завывал.Лукич встревоженный стоялУ ног Арины. Дочь гляделаНа умирающую матьИ всё сильней, сильней бледнела.Старушка стала умолкатьИ постепенно холодела,И содроганья ног и рук,Последний знак тяжелых мук,Ослабевали. Вдруг, рыдая,Упала на колени дочь:«Благослови меня, родная!»— «Отец твой... нищий... ты помочьЕму... наш дом...» — и речь осталасьНеконченной, — и тихий стонСменил слова. Но вот и онУмолк. Развязка приближалась.В тоске подъятая рука,Как плеть, упала. Грудь слегкаПриподнялась и опустилась,Дыханье реже становилось,Взор неподвижный угасал,По телу трепет пробежал,И стихло всё... Не умолкалЛишь бури вой.«Один остался!Один как перст!» — Лукич сказал,Закрыл лицо — и зарыдал.Уснуло доброе созданье!Жизнь кончена. И как онаБыла печальна и бедна!Стряпня и вечное вязанье,Забота в доме приглядетьДа с голоду не умереть,На пьянство мужа тайный ропот,Порой побои от него,Про быт чужой несмелый шепотДа слезы... больше ничего!И эта мелочь мозг сушилаИ человека в гроб свела!Страшна ты, роковая силаНужды и мелочного зла!Как гром, ты не убьешь мгновенно,Войдешь ты — пол не заскрипит,А душишь, душишь постепенно,Покуда жертва захрипит!С рассветом буря замолчала,Арина на столе лежала.В лампаде огонек сиял;Он как-то странно освещалЛицо покойницы-старушки,И неподвижной, и немой,И белые углы подушки,Прижатой мертвой головой.Убитый горем и тоскою,Перед иконою святоюЛукич всю ночь псалтырь читал.Уныл и тих его был голос;От страха жесткий черный волосНа голове не раз вставал.Казалось, строго и суровоГлядела бледная жена;Раба доселе, с жизнью новойВдруг изменилася она, —Свою печаль припоминалаИ мужу казнью угрожала...Старик внимательней читалИ ничего не понимал.Все буквы, мнилось, оживали,Плясали, разбегались вдруг...При обороте издавалиЛисты какой-то чудный звук...Меж тем соседки понемногуНабились в горенку. ОднеВздыхали и молились богу,Другие в грустной тишинеС тяжелой думою стоялиИль об усопшей толковали,Что вот-де каковы дела —Жила, жила — да умерла!Мать столяра в углу стояла,С кумой любимою шептала:«Ведь на покойнице платок,Что тряпка... ай да муженек!Убрал жену, кулак проклятый!О платье и не говорю —Я вчуже от стыда горю:С заплатой, кажется, с заплатой!..А дочь слезинки не прольет...Вот срам-то! инда зло берет!Ах, я тебе и не сказала!Она за сына моегоХотела выйти... каково?Да я-то шиш ей показала!И мать-то, помянуть не тем,Глупа была, глупа совсем!»Соседки вышли. Стал советаОтец у дочери просить:«Ну, Саша! мать вот не отпета,Где деньги? чем мне хоронить?»— «Мой муж поможет. ПопроситеЗдесь посидеть кого-нибудьИ вслед за мною приходите».— «Да! надо, надо шею гнуть!И поделом мне! ох, как стою!»И крепко жилистой рукою,Остановя на трупе взор,Свой бледный лоб старик потер.
