Воронеж. 1860 г., 21 марта.
Вы не можете себе представить, мой милый друг, Николай Иванович, как обрадовало меня Ваше письмо. Наше взаимное молчание происходило от разных причин: Вы молчали, потому что были заняты, я — потому что не хотел докучать Вам своею незанимательною беседой без особенной надобности. Притом, скажу Вам откровенно, я испытываю какое-то неприятное затруднение, когда берусь за перо: жизнь, к несчастию, так однообразна и небогата содержанием, что, право, не стоит о ней говорить, а пересыпать из пустого в порожнее не в моем характере. Дело другое, если бы я вздумал обрисовать Вам несколько замечательных в своем роде личностей, которые от времени до времени меня посещают, тогда, кажется, не было бы конца моим рассказам... А, право, некоторые господа так и просятся на бумагу. Вот один, например. Назад тому недели три приходит ко мне господин среднего роста, с толстым брюшком, в очках, рябой, остриженный под гребенку, с окладистою рыжеватою бородой, в которой уже заметна седина, широкоплечий, одетый в теплое пальто с бобровым воротником. Прищурив глаза, он посмотрел сначала на полки, уставленные книгами, причем сделал такую гримасу, как будто нюхал, нет ли чего-нибудь подозрительного в воздухе, потом уже обратился ко мне с лаконическим вопросом:
— Никитин?
— Точно так, — отвечал я, — к вашим услугам.
— А, очень рад! очень рад! — и рыжебородый господин так сильно потряс мою руку, что все кости и суставы заходили в моем теле. — Честь имею рекомендоваться: генерал N. Давно желал вас видеть... много слышал... Ну-с, что поделываете?
— Как видите, — стою за прилавком и продаю книги.
— О!.. — И голос его превосходительства из скромного тенора вдруг перешел в густой порывистый бас. — О-о! промышленность, торговля, 1'industrie!.. 1 Этим скоро займется и наше так называемое благородное сословие... Ах, да, кстати: в какой степени сочувствуете вы современному вопросу?
— Какому вопросу?
— Фу, черт возьми! разумеется, вопросу об освобождении крестьян. Говорите откровенно.
— Я рад всему доброму, — отвечал я.
— Я рад, я рад... да что такое — я рад? Недостаточно, м. г.! — И генерал схватил меня за борт сюртука. — Вы, м. г., писатель! Вы должны иметь европейский взгляд на эти вещи, да-с! L'esclavage a la bas... 2 Вы понимаете по-французски?
— Немножко.
— Да-с! alabas черт меня возьми! В этой груди, — его превосходительство ударил себя кулаком в грудь, — таится не одно благородное чувство. Еще до поднятия вопроса об освобождении крестьян я принимал не раз самые гуманные меры к улучшению их семейного и общественного быта. Вы читали что-нибудь в «Русском вестнике» о пен-сильванцах и каролинцах? ? (Этот журнал немножко англоман, впрочем, ничего, я его уважаю.) Каролинцы, м. г., защищают невольничество, но я — я в душе пен-сильванец, жена у меня тоже пенсильванка, эманципа-торка в высшей степени, сын (он служит в гвардии) — один из передовых людей настоящего времени... Что стоит дюжина этих красных карандашей?..
Я сказал цену.
— Хорошо. Прикажите их для меня завернуть... Так-то, м. г.! Я, например, на днях отпустил на волю всех своих дворовых, да ведь не дармоедов, не-ет!.. — Его превосходительство снова принял величественную позу при конце каждой фразы бил кулаком о прилавок. — Я отпустил кузнецов, слесарей, столяров, каретников, поваров, заметьте: поваров, черт меня возьми! Я — гастро-ном, люблю хорошо поесть, — но свобода прежде всего... La liberte!.. Да здравствует свобода!..
Признаюсь, личность этого господина сильно меня заинтересовала, и по возможности я старался продлить наш разговор; к счастию, нам никто не мешал.
— Ваши соседи-помещики, — сказал я, — я думаю, не очень-то долюбливают вас за ваши гуманные идеи.
Генерал презрительно улыбнулся.
