13. Итак, [вернемся к нашему повествованию]. Король Хильперик отправил своего сына Хлодвига против Тура. Собрав войско, Хлодвиг прошел Турскую и Анжерскую области до Сента и захватил их. Но Муммол, патриций [704] короля Гунтрамна, с большим войском дошел до Лиможа и сразился с Дезидерием, герцогом короля Хильперика. В этом сражении из войска Муммола пало пять тысяч, из войска Дезидерия — двадцать четыре тысячи. Сам же Дезидерий бежал и едва спасся. А патриций Муммол возвратился обратно через Овернь, и его войско частично опустошило ее. И так он вернулся в Бургундию.
14. После этого Меровея, который все еще содержался отцом под стражей [705], постригли, облачили в одежду, которую обычно носят клирики, рукоположили в пресвитеры и направили в монастырь, называемый [124] Анинсола [706], в Ле–Мане, чтобы там он получил наставления о свяшеннических обязанностях. Узнав об этом, Гунтрамн Бозон, который тогда находился, как мы сказали, в базилике святого Мартина [707], послал иподиакона Рикульфа, который тайно подал бы ему [Меровею] совет: искать убежища в базилике святого Мартина. Когда Меровей был в пути [708], ему повстречался его слуга Гайлен. И так как охрана, сопровождавшая Меровея, была малочисленной, то Гайлен освободил его. Покрыв голову и надев мирскую одежду, Меровей устремился в храм блаженного Мартина. Мы же в это время служили мессу. Найдя двери открытыми, Меровей вошел в святую базилику. После обедни он попросил, чтобы мы преподали ему святые дары [709]. А тогда среди нас находился Рагнемод, епископ парижский, наследовавший святому Герману. Так как мы отказали в этом Меровею [710], он начал кричать и говорить, что мы не имеем права без согласия братии лишать его причастия. Пока он так говорил, мы обсудили его дело, основываясь на церковных правилах, и он с согласия духовного брата, присутствовавшего там, получил от нас святые дары. Ведь я боялся, как бы мне отказом от причастия одного не вызвать убийства многих, ибо он грозил убить некоторых из нашего народа, если он не удостоится причастия. Однако из–за этого Турская область претерпела много бедствий. В эти дни муж моей племянницы Ницетий отправился по своим делам к королю Хильперику вместе с нашим диаконом, который должен был рассказать о побеге Меровея. Когда королева Фредегонда увидела их, она сказала: «Это соглядатаи, и они прибыли разведать, что делает король, и донести Меровею». И немедленно, лишив их одежды [711], она приказала отправить их в изгнание, откуда они были освобождены на седьмой месяц.
И вот Хильперик направил к нам гонцов со словами: «Выгоните этого отступника из базилики. Если же вы не сделаете этого, то я предам всю эту область огню». И так как мы ответили, что невозможно, чтобы теперь, во времена христиан, происходило то, чего не было даже во времена еретиков, то он собрал войско и отправил его туда.
А на второй год правления короля Хильдеберта [712], когда Меровей увидел, что отец непреклонен в своем решении, он задумал отправиться, взяв с собой герцога Гунтрамна, к Брунгильде, говоря: «Да не будет того, чтобы только из–за меня была подвергнута насилию базилика владыки Мартина или чтобы была захвачена эта область». И, войдя в базилику во время ночного богослужения, он положил на могилу блаженного Мартина все веши, которые у него были, моля святого прийти ему на помощь и оказать свою милость, чтобы он мог получить королевство.
Левдаст же, который был тогда графом, в угоду Фредегонде строил ему многочисленные козни. Наконец, применив хитрость, он перебил мечом его слуг, которые вышли наружу, и жаждал убить самого Меровея, если бы ему представился подходящий случай. Но Меровей, по совету Гунтрамна и желая отомстить за себя, приказал схватить придворного врача Марилейфа, когда он возвращался от короля [713]. После того как врача очень сильно избили, Меровей, отняв у него золото, серебро и все вещи, которые были при нем, оставил его нагим; и он убил бы его [125] если бы Марилейф не ускользнул из рук убийц и не скрылся бы в церкви. После того как мы дали ему одежду и обеспечили безопасность, мы отправили его в Пуатье. Меровей же во многом обвинял отца и мачеху [714], что отчасти было правдоподобно. Однако то, что это исходило от сына, как я полагаю, не было угодно богу, как мне это стало ясно впоследствии. Однажды я был приглашен к Меровею на обед. Когда мы сидели вместе, он смиренно попросил меня почитать ему что–нибудь для наставления души. Открыв книгу Соломона, я остановился на первом стихе, который мне попался; он содержал следующее: «Глаз, насмехающийся над отцом, пусть выклюют вороны дольние» [715]. Он же не понял этого, а я усмотрел в этом стихе предначертание господа [716].
