5. Вот я и боюсь, не похоже ли создаваемое мною на птолемеевского верблюда, так что люди, может быть, дивятся только уздечке да пурпурной накидке. Ибо то, что мое произведение слагается из двух частей философского диалога и комедии, которые сами по себе прекрасны, этого еще не достаточно для красоты целого. Ведь и две прекрасные вещи могут в соединении дать нечто чудовищное — взять хотя бы, чтобы не далеко ходить, гиппокентавров: вряд ли кто-нибудь назовет эти существа привлекательными; напротив, они в высшей степени дики, если верить живописцам, изображающим их пьяные бесчинства и убийства. И обратно: разве не может произойти из сложения двух превосходных вещей прекрасное целое? Например, наиприятнейшая двойственность смеси, составленной из вина и меда? Но заявляю: я отнюдь не имею притязаний, будто именно таковы мои произведения; напротив, я опасаюсь, как бы смешение не погубило красоты обеих составных частей.
6. Надо сознаться, что первоначально не очень были родственны и дружны между собою диалог и комедия: первый заполнял собою досуг домашнего уединения, а равно и прогулки с немногими друзьями; вторая, отдав себя на служение Дионису, подружилась с театром: играла, шутила, подсмеивалась, выступала размеренным шагом, иногда под звуки флейты, и вообще, обычно уносимая легкими анапестами, издевалась над приятелями диалога, величая их любителями высоких материй и гуляками заоблачными и тому подобными прозвищами. Комедия поставила своей единственной целью высмеивать их, изливая на них всю свою вакхическую свободу, выводя философов то шагающими по воздуху и ведущими беседы с облаками, то измеряющими блошиные прыжки, и тем намекала, конечно, на то, что они-де занимаются неземными тонкостями. Напротив, диалог создавал величавые беседы, философствуя о природе и добродетели. Таким образом, говоря языком музыкантов, диалог и комедия звучат как самый высокий и самый низкий тона, разделенные дважды полною гаммой. И все же я дерзнул сблизить и согласовать в едином ладе столь далекие друг другу роды искусства, хотя они были и не очень послушны, нелегко давались в руки и с трудом шли на такое соглашение.
7. Итак, я боюсь, не оказалось бы снова, что я поступил подобно твоему Прометею, примешав к мужскому женское, и не навлек бы я тем самым на себя обвинения. А еще больше другого боюсь: что могу показаться, быть может, Прометеем, ибо обманул моих слушателей и кости подсунул им, прикрытые туком, то есть преподнес комический смех, скрытый под философической важностью. Только одного — воровства, ибо Прометей, является божественным покровителем и воровства — только этого не подозревай в моих сочинениях. Да и кого бы я мог обокрасть? Разве только одно: может быть, я не заметил, что кто-то еще до меня тоже складывал таких чудовищ: морских коней и козлооленей. А, впрочем, что же делать? Надлежит остаться верным тому, что раз выбрал, ибо изменять начатому — дело не Прометея, а Эпиметея.
Перевод Н. П. Баранова
1. Ликин. Никак великолепный Лексифан? И с книгой?
Лексифан. Да, да, Ликин! Одно из моих писаний, сегодняшнего сбора. Сколько нового! Вы просто захлебнетесь, по-моему.
Ликин. Что ты? Неужели ты и о помоях уже начал пописывать?
Лексифан. Вовсе нет. Я не сказал: «помоями». По-твоему же было бы куда изящнее «свежеписанье», вот так сказать? У тебя, как видно, ухазатквение? Серная накипь села?
Ликин. Ну, ну, извини, дружище!.. Пусть, просто ново. А все-таки… «по-моему» — это так близко с помоями! Но расскажи: каков же смысл твоего сочинения?
Лексифан. В нем я пироборствую с сыном Аристоновым.
Ликин. Ну, положим, разные бывают Аристоны… Мне показалось однако, что, говоря о «пире», ты имеешь в виду Платона?
Лексифан. Справедливо уразумел ты! Сказанное против кого другого бессмыслицею было бы.
Ликин. Тогда не медли: прочти мне что-нибудь из твоей книги, да не вовсе останусь я без угощения. Ибо, наверное, настоящий нектар польется нам из твоего ковша.
Лексифан. Сбрось наземь засевшего в тебе насмешника! Добропроходными сделай уши и внимай! Да отступит затычка и да не сошлешься: "накипь села"…
Ликин. Говоря смело — ни Кипсела, ни Периандра у меня в ушах не засело.
Лексифан. А ты, Ликин, следи меж тем, сколь совершенно я веду рассказ: благоначален ли и много ли являет благомыслия, благоречив ли он и вместе благослувен?
Ликин. Наверно, он — таков! Ведь он же — твой. Но, приступи же наконец.
2. Лексифан (читает). "Посем пообедаем, — возговорил Калликл. — Посем подвечерьем по Ликею покружимся, а теперь — льзя уже умастить нашу запекель, на пригреве пожариться и, помывшись, сесть хлебосольничать. И уже пора пешешествовать. Эй, мальчик! Смореходь мне в баню скребницу, мех с вином, парусок мохнатый и омыленье. Да побанье доставь: найдешь там, на полу, рядом с престулом нашим — два обола. А ты что станешь делать, мой Лексифан? Пойдешь или еще помедлишь здесь?
