— О, я, — промолвил я, — тридревле мылогладен, зане непроходимо мне: здесь, в самом расчлененье, — размягченье: мой вьюк несло жестокое седло. Седлопогонщик понуждал, хотя сам вслед еле скоконожил, как будто Диониса праздновал. Да и на поле я нетрудным не был: застал рабов, когда одни звончили летнюю песню, другие могильный холм отцу готовили. Итак, поразграблявши с ними насыпь граблями и с насугробившими грядки сам малость сопотрудившись, я распустил их из-за холода и потому, что сильно припекало: ты знаешь, в крепком хладе печь зарождается. Сам же, обойдя запахи, скороду нашел, на них возросшую; несколько таких редьковых землегвоздиков ослобонил; потом кервелем и огородиной дикой обовощился да яичников купил… Луга еще кветоухать не начинали, чтоб самоходом шествовать, — я всторочился на луку и гузку ободрал себе. И ныне ступаю болько, потую часто, телом кволый стал, и наиболе потребно мне в воде поплавать; любезно искупаться после недуга!
3. Так тот час же я тоже побегу, к мальчику, который, верно, ждет меня около бобоварихи или подле хламопродавца. А, впрочем, ему ведь было повелено: встретиться возле старьевщика.
Но кстати: вот он и сам и, как я вижу, уже купивши молозива и хлебцов-подзольничков, и чесночины, и сычужков, и толстокрай, и челышко, и многоскладный бычий требух, и жарева разного.
— Вот славно, мой малыш Аттикий: ты меня почти беспутным сделал!
— А я, господин, — возговорил тот, — чуть мурговать не начал, как тебя приглядывал со всех сторон. Но льзя ли узнать, где ты вчера обедал? Неужли у Ономакрита?
— О нет, — промолвил я, — свидетель Зевс! Напротив: я ездил верхом в сельцо, тпруку погоняя. Ты знаешь: я ведь любосел! А вы, наверно, думали что я бульбулькаю в коттабе! Но ступай! Это и прочее сосдобьте да вытрите квашенку, чтобы замесить нам латучнички. Но скоро — мой выход. Пойду насухомаслюсь.
4. — И мы, — возговорил Филин, — я, Ономарх и сей Гелланик последуем тебе. И острие часов уже тенит полсферы. Боюсь, чтоб не случилось нам купаться в обмывках после разных Черномазов, сутолочась тесно со всяческим дерьмом.
И Гелланик сказал:
— А я совсем слеплю к тому же: зрачки мои словно задрянены и моргомженье частое, и ослезиться готов всегдашне, и ядуют мои глаза, и мне потребен некий глазомудрый сын Асклепия, чтобы, всколебавши, влил мне свое зелье, и откраснели вежды, перестали быть гноеточивыми, взирая увлажненно.
5. Подобно рассуждая, все мы, собравшиеся, вышли.
По прибытии в гимназий, когда мы разоделись уже, то сей занялся руколомом, оный — горлохватом и рукопашью, третий, жирно намазавшись, ловчился, четвертый тяжелою мошной махал, а пятый, нагорставши свинцовых голышков, гремками рукометал их. Потом, потершись и захребтив друг друга и побаловавшись в гимназии, мы с Филином в горячей ванне мокли и вышли вон, а остальные кувырками задельфинили в холодную купель и плавали вокруг с пронырством дивным!
Вернувшись, кто откуда куда, мы снова занялись кто чем. Я, подвязав сандалии, стал голову скоблить зазубленным чесалом, — я был острижен не под садик, а чашечкой, так как незадолго перед этим отвески и начельник обескудрил; тот — бобоедствовал, а этот — голод себе выташнивал, третий тоншил редьки и хлебочерпил рыбий взвар, четвертый — толстены кушал, пятый глотал поджаренный ячмень.
6. Когда приспело время, мы возлоктились. Вокруг стола стояли окукорцы да одрецы. А сам обед был сносен: снесли премного всяких снеден — свиное раскопытие и стегнышки, окорока и смолость, и супороси чрево плодоприятное, и мочки на противне, и подлив — с лучком и с чесночком, также подливку и много подобных плодовых варев, яичников и медожарев, яствий, брашен, страв. Из подныров было много краснорыбки и черепокожих всяких и рыбосол понтийский из сарган и копаидские угри, и кура соскормленная, и петух, уже отпетый, и рыба — прихлебниками были нам. И целого барана нам подали печепеченого и лядвие бычка, сменившего молочные зубки. Хлебы однако нористы были и совсем не плохи; все новолунно свежие послезавтрашние на этом празднике; овощи — и преисподние и превосходные, вино — неостарок из тех, что в шкурках; уже несолодко, еще непереварко.
7. На столе дельфиностойком всякие сосуды были расставлены: лобокрои, и черпаки ментородельные, держихвостки, и шмель-бомбил, и кубок-длинновыйка, и землеродов рой, что обжигал Ферикл, широкозевных и благоустойных, — часть из Фокеи, часть из Книда, — все, впрочем, унеси-ветер, тонкоскорлупки. Были стопы и стопочки, чаши и чашечки и сосуды с буковками — словом, был в полном сборе посудник.
8. А, впрочем, печной казан, бурлящий через край, на головы нам обратил угольев пыл! Мы пили бесперечь и были уже чуть-чуть под панцирем. Посем мы измаслились душистым болдырьяном, и кто-то закружил перед нами стуконожку плясунью-треуголку. Потом один, напрясли вскарабкавшись, искать заедок стал, другой в хлопушку играл, а третий — со смеху кукожил бровь.
