1. Тимон. О, Зевс, милостивец и гостеприимец, дружелюбец и домохранитель, громовержец, клятвохранитель, тучегонитель, молниеносец, и как еще иначе тебя называют неразумные поэты, в особенности если у них не выходит размер стиха, так как тогда ты своими многочисленными именами поддерживаешь падающий стих и заполняешь зияние в ритме.
Где же теперь у тебя многошумная молния, где тяжелогремящий гром и раскаленный, сверкающий страшный перун? Все это, оказывается, глупости, просто поэтический туман, ничто кроме шумихи названий. А твое прославленное, далекоразящее и послушное оружие потухло и охладело, не знаю каким образом, и не сохранило даже малейшей искры гнева против неправедных.
2. Право, собирающийся нарушить клятву скорее испугается вчерашнего фитиля, чем всесокрушающего пламени перуна. Ведь окажется, что ты ему угрожаешь простой головешкой, которая не дает ни огня, ни дыма, и такой человек знает, что от твоего удара он только с головы до ног замажется сажей. Потому-то Салмоней осмелился уже подражать твоему грому и не совсем безуспешно, противопоставив Зевсу, столь холодному в гневе, свой пыл и жар. Да и как могло быть иначе? Ведь ты спишь, словно под влиянием мандрагоры, не слыша ложных клятв и не следя за несправедливыми; ты страдаешь глазами, слепнешь, не различая происходящего перед тобой, и оглох, точно старик.
3. Вот когда ты был еще молод и пылок душой, ты бывал грозен в гневе и совершал великие дела против несправедливых и насильников. Ты никогда не заключал с ними священного перемирия, твой перун всегда был в деле, и эгида сотрясалась от ударов, гремел гром, и непрерывно падала молния, словно копья во время боя; земля дрожала, как решето, снег падал сугробами, град валился, словно камни. И, чтобы сказать без прикрас, дожди шли бурные и сильные, каждая капля становилась рекой. В одно мгновение земля потерпела такое кораблекрушение при Девкалионе, что все погрузилось в водную бездну; только один небольших размеров ковчег едва спасся, наткнувшись на Ликорей, сохранив последние искры человеческого семени для нового поколения, еще худшего, чем первое.
4. И вот ты несешь от него заслуженное воздаяние за свое легкомыслие, так как никто теперь не приносит тебе жертв и не украшает изображений венками, — разве только во время Олимпийских игр случайно кто-нибудь сделает это; да и тот не считает это очень нужным, а только выполняет какой-то старинный обычай. И в скором времени, благороднейший из богов, из тебя сделают Крона и лишат всякого почета.
Я уже не говорю, как часто грабят твой храм; даже у тебя самого обломали руки в Олимпии, а ты, высокогремящий, поленился поднять собак на ноги или созвать соседей, чтобы, сбежавшись на крики, они захватили грабителей, приготовлявшихся бежать. Но, благородный, титанобоец и гигантоборец, ты сидел, держа в правой руке перун в десять локтей, пока они обстригали тебе кудри.
Когда же наконец, о изумительный, прекратится подобная небрежность и невнимание? Когда ты покараешь такое беззаконие? И сколько для этого потребуется Девкалионов и Фаэтонов теперь, когда жизнь переполнена дерзости и обиды?
5. Но оставим в стороне общие дела; поговорим о моем собственном положении. Скольких афинян я возвысил и сделал из беднейших богатыми; всем нуждающимся помог и, более того, все свое богатство расточил на благодеяния друзьям. Когда же в силу этого я стал нищим, они меня и знать больше не хотят и даже не глядят на меня. И это те, кто прежде унижался передо мной, кланялся мне и ждал только моего кивка. А теперь, если я случайно встречу на дороге кого-нибудь, они пройдут мимо, не узнавая меня, словно проходят мимо какой-нибудь гробницы забытого мертвеца, покосившейся и пострадавшей от времени. А иные, заметив меня издали, свернут в сторону, считая несчастливым и дурным знаком увидать того, кто был еще недавно их спасителем и благодетелем.
6. Все эти несчастья заставили меня удалиться сюда в отдаленные места; одетый в овчину, я обрабатываю землю за плату в четыре обола, рассуждая в уединении с моей мотыгой. Здесь, мне кажется, я выгадываю по крайней мере то, что не замечаю многих незаслуженно счастливых людей, — ведь это мне очень прискорбно. Пора, наконец, сын Крона и Реи, стряхнуть с себя глубокий и неприятный сон: ведь ты переспал даже Эпименида; раздуй свой перун или зажги его от Этны и, добыв великое пламя, яви гнев мужественного и юного Зевса, если неправда то, что критяне болтают о тебе и твоей у них могиле.
7. Зевс. Кто этот крикун, Гермес, который орет из Аттики у подножия Гиметта? Он грязен, худ и одет в овчину. Кажется, согнувшись, он роет землю. Болтливый и дерзкий человек! Конечно, это какой-нибудь философ, потому что иначе он не вел бы о нас таких безбожных речей.
Гермес. Что ты говоришь, отец? Разве ты не узнаешь Тимона, сына Эхекратида из Коллита? Это тот, кто часто при совершении жертвоприношений угощал нас целыми гекатомбами, недавний богач, у которого мы обыкновенно так пышно праздновали Диасии.
