Зевс. Увы, какая перемена! Он, прекрасный богатый человек, окруженный множеством друзей. Какие несчастья сделали его таким? Каким образом стал он грязным, жалким, по-видимому, наемным рабочим, работающим тяжелой мотыгой?
8. Гермес. Его извели, так сказать, доброта, человеколюбие и жалость ко всем нуждающимся, а если говорить правду — неразумие, добродушие и неразборчивость в друзьях. Тимон не понимал, что угождает воронам и волкам, и когда у несчастного печень клевало уже столько коршунов, он все-таки считал всех друзьями и приятелями, которые из расположения к нему объедают его. Когда же они обнажили и тщательно обглодали его кости и весьма старательно высосали в них мозг, тогда они ушли, оставив Тимона высохшим и с подрезанными корнями; друзья не узнают его больше, не глядят на него — к чему в самом деле? И не помогают ему, не давая со своей стороны ничего. Потому-то, покинув от стыда город, он в овчине и с мотыгой, как мы видим, обрабатывает теперь землю за плату, тоскуя о своих несчастьях, когда разбогатевшие благодаря ему горделиво проходят мимо, даже забывая, что его зовут Тимоном.
9. Зевс. И все-таки это не такой человек, чтобы оставить его без внимания и попечения. Естественно, что он негодует в несчастии. Ведь и мы уподобимся этим проклятым льстецам, если оставим человека, который сжег нам на алтарях столько тучных бедер быков и коз, — у меня в ноздрях до сих пор стоит их запах.
Впрочем, из-за отсутствия свободного времени и сильного шума, который поднимали клятвопреступники, насильники и грабители, и от страха перед святотатцами, — они ведь многочисленны и за ними трудно уследить, и нельзя даже на мгновение закрыть глаза, — я уже давно не поглядывал на Аттику, а в особенности с тех пор, как философия и словесные распри возникли среди афинян. Когда они спорят и кричат, невозможно прислушаться к молитвам. Нужно либо сидеть, заткнувши уши, либо погибнуть от философов, когда они заводят во весь голос разговор о какой-то добродетели, о бестелесном и прочем вздоре. Вот поэтому и случилось, что Тимон, хотя и не дурной он человек, остался без нашей заботы о нем.
10. Ты все-таки, Гермес, пойди скорее к нему, взяв с собой Богатство; а Богатство пусть поведет с собой Сокровище. Пусть они останутся с Тимоном и не оставляют его так легко, даже если бы он, по своей доброте, снова прогнал их из дому. Относительно же этих льстецов и неблагодарности, которую они обнаружили по отношению к Тимону, я позабочусь сам, и они получат возмездие, как только я починю свой перун: два самых больших его луча поломались и погнулись, когда я недавно с большим пылом, чем следовало, пустил его в софиста Анаксагора, который убеждал своих учеников, что нас, богов, вовсе не существует. Но я промахнулся, потому что Перикл прикрыл Анаксагора рукой, а перун, налетев на Анакион, зажег его и сам чуть не разбился о скалу. Впрочем, покамест и то им будет достаточным возмездием, если они увидят Тимона еще более богатым.
11. Гермес. Вот что значит сильно кричать и быть навязчивым и дерзким. Это полезно не одним поверенным в делах, но и молящимся. Ведь вот тотчас же Тимон станет из бедняка богатым человеком, и это потому, что кричал и откровенно высказывался в своей молитве, обратив на себя внимание Зевса. А если бы Тимон, молча и согнувшись, копал землю, он так бы и копал все еще, не замечаемый Зевсом.
Плутос. А я к нему не пойду, Зевс.
Зевс. Почему, почтеннейший? Ведь я тебе приказываю.
12. Плутос. Потому что, клянусь Зевсом, он оскорблял меня, изводил и дробил на многие части; а ведь я был ему добрым другом еще при жизни отца! Он чуть не щипцами выбрасывал меня из дому, как стряхивают жар с рук. Значит, снова мне идти на раздачу прихвостням, льстецам и гетерам? Нет, Зевс, пошли меня к тем, кто оценит подарок, кто будет ухаживать за мной; у них я буду в почете и довольстве. А эти беспечные, как птицы, пусть живут с Бедностью, которую они предпочитают мне, и, получив от нее овчину и мотыгу, пусть довольствуются, несчастные, выручив четыре обола, раз они небрежно выбрасывают подарки по десять талантов.
13. Зевс. Ничего подобного Тимон с тобой делать больше не станет; его слишком хорошо научила мотыга, что нужно тебя предпочитать Бедности, если только у него поясница что-либо чувствует. Однако, мне кажется, ты слишком жалуешься на свою судьбу, обвиняя теперь Тимона в том, что он тебя выгонял в открытые двери на свободу, не запирал и не ревновал тебя: ведь иной раз ты, например, сердился на богатых, говоря, что они запирают тебя на задвижку и на замок и накладывают печати, чтобы тебе нельзя было выглянуть на свет. Ты плакался на это передо мной, говоря, что задыхаешься, находясь в полном мраке. И потому ты являлся к нам желтым и полным забот, с пальцами, скрюченными от привычки пересчитывать деньги, и угрожал убежать от богачей, если тебе это удастся. И вообще тебе казалось ужасным сидеть в медном или железном тереме, как Даная, на попечении тщательных и подлых наставников — Дохода и Расчета, которые охраняют твою девственность.
