15. Уже и среди других гостей без отдыха заходила круговая чаша, здравицы начались, завязались нежные беседы, и были внесены светильники. Между тем я заметил, что приставленный к Клеодему мальчик, красавец-виночерпий, улыбается украдкой, — я считаю нужным упомянуть обо всех этих подробностях угощения, в особенности если они имели целью сделать пир еще более изящным; тут же я стал внимательно приглядываться, чему же мальчик улыбается. И вот, немного погодя, мальчик подошел взять у Клеодема чашу, тот же при этом и пальчик ему пожал и две, по-моему, драхмы ему вместе с чашей вручил. Мальчик же на пожатие пальца снова ответил улыбкой, но не заметил, по-видимому, денег, так что не подхваченные им две драхмы наделали шуму, покатившись на пол, и оба они весьма заметно покраснели. Соседи недоумевали, что бы это могли быть за деньги, так как мальчик говорил, что он не ронял их, а Клеодем, возле которого возник этот шум, не показывал вида, что это он их обронил. Итак, перестали беспокоиться и не обратили на это внимания, тем более что мало кто это видел, за исключением, по-моему, одного только Аристенета, так как спустя некоторое время он переменил прислужника, незаметно отослав первого. К Клеодему же кивком головы приставил другого постарше, какого-то здоровенного погонщика мулов или конюха. Это происшествие таким образом — худо ли, хорошо ли — миновало, хотя могло повести к великому позору для Клеодема, если бы оно стало известным среди гостей и не было немедленно погашено тем, что Аристенет ловко отвел в сторону хмель.
16. Между тем киник Алкидамант, который был уже пьян, узнавши, как зовут выходящую замуж девушку, потребовал общего молчания и, обращаясь в сторону женщин, громким голосом заявил: "Пью за твое здоровье, Клеантида, именем Геракла, моего покровителя". Когда же все этому рассмеялись, он сказал: "Вы смеетесь, негодники, что я выпил в честь невесты во имя моего бога, Геракла? Но будьте уверены: если она не примет от меня кубка, никогда не родится у нее такого сына, как я: мужеством непреклонного, мыслью свободного и телом столь могучего". И с этими словами он обнажился почти до полного бесстыдства. Снова рассмеялись на это пирующие. Алкидамант же, рассердившись, поднялся с пола, бросая злобные, блуждающие взгляды, очевидно не собираясь долее поддерживать мир. Возможно, что он тут же опустил бы на кого-нибудь свою дубинку, если бы не внесли, как раз вовремя, огромный сладкий крендель, при взгляде на который он стал более кротким, отложив гнев, и принялся поедать его, двигаясь вслед за блюдом.
17. Большинство присутствующих уже напилось, и все помещение пира было полно криками. Оратор Дионисодор произносил избранные места из своих речей и принимал похвалы стоявших позади него рабов. Лежавший пониже его грамматик Гистией читал стихи, смешивая воедино Пиндара и Гесиода, и Анакреонта, так что из всех поэтов у него получалась единая и презабавная песнь. С особенным чувством, будто предсказывая то, что должно было вскоре произойти, он читал:
Зенофемид же взял от своего слуги какую-то мелко написанную рукопись и принялся читать ее вслух.18. Когда слуги, подающие кушанья, сделали, как это обычно бывает, небольшой перерыв, то Аристенет постарался, чтобы и это время не было лишено для гостей приятности, не оставалось пустым, а потому велел войти скомороху и рассказать или представить что-нибудь забавное, желая еще больше развеселить пирующих. И вот появился безобразный человек, с головой, обритой наголо, так что только на макушке торчало несколько волосков. Он проплясал, всячески кривляясь и ломаясь, чтобы показаться смешнее; потом, отбивая такт, прочел несколько шутливых стихотворений, коверкая произношение наподобие египтян; наконец стал подсмеиваться над присутствующими.
19. Все гости смеялись, делаясь предметом шутки, когда же скоморох бросил Алкидаманту одну из подобных острот, наименовав его "мальтийской собачкой", — тот рассердился. Впрочем, давно уже видно было, что он завидует успеху шута, приворожившего пирующих; итак, Алкидамант сбросил с себя плащ и стал вызывать насмешника биться с ним на кулаках, в случае же отказа сулил прибить его своей дубинкой. И вот злополучный Сатирион, — так звали скомороха, — став в соответствующее положение, начал биться. Прелюбопытнейшее это было зрелище: любомудрый муж, на скомороха поднявшийся и то наносящий удары, то получающий их в свой черед. Из присутствовавших одни краснели от стыда, другие смеялись, пока наконец избиваемый противником Алкидамант не отказался от состязания, оказавшись побежденным хорошо вышколенным человечком. Насмешек, конечно, сыпалось на них со всех сторон немало.
