6. Сам я никогда не видал никого, подвергшегося такому укусу, — да не приведут боги узреть человека в подобных мучениях! И вообще я никогда не ступал на почву Ливии, в чем и не раскаиваюсь. Но я слышал об одной надписи, которую мой приятель, по его словам, собственными глазами читал на могильной плите человека, умершего таким именно образом. Друг мой рассказывал, что при возвращении из Ливии в Египет ему пришлось держать путь вдоль Большого Сирта, — да другой дороги и нет. И вот здесь он набрел на могилу близ моря, у самого прибоя; на ней стояла плита, отчетливо показывающая, какого рода гибель постигла лежащего здесь: на плите вырезан человек, стоящий в озере, — так обычно изображают Тантала, — зачерпывающий воду, конечно, чтобы напиться; гад, о котором я рассказывал, — "жаждня", — плотно обвился вокруг его ноги; какие-то женщины в большом числе с кувшинами с водой дружно подливают ему воды. Невдалеке лежат яйца, — очевидно, тех страусов, на которых, как я говорил, охотятся гараманты. Изображение сопровождается надписью, — впрочем, нехудо привести ее дословно:
За этими следовало еще четыре стиха о страусовых яйцах и о том, что, намереваясь поднять их, этот человек был укушен змеей. Но тех стихов я уже не помню.
7. Собирают эти яйца окрестные жители, и даже весьма усердно, не только чтобы их есть, но и для домашнего обихода употребляя их: опорожнив, жители изготовляют из яиц сосуды, так как они не могут лепить сосуды, ибо песок составляет почву. Когда удается найти особенно большие яйца, из них делают головные уборы, по два из каждого яйца, ибо половина скорлупы достаточно велика, чтобы покрыть голову человека.
8. Здесь-то, около этих яиц, и таятся гады, — едва приблизится человек, они выползают из песка и кусают несчастного. И тотчас он начинает испытывать те муки, о которых я только что говорил: пьет и жаждет все больше и никак не может залить свою жажду.
9. Все это я рассказал, клянусь Зевсом, не потому, что хотел состязаться с поэтом Никандром, и не из желания показать вам, что даже природа ливийских гадов мне знакома и занимает меня. Нет! Это было бы похвально скорее для врача, которому необходимо знать подобные вещи, чтобы он мог бороться с ними своим искусством. Мне кажется, однако, — но во имя бога дружбы не сердитесь за звериное сравнение, — мне кажется, что по отношению к вам я испытываю то же самое, что люди, укушенные жаждней, испытывают по отношению к воде: чем чаще я бываю у вас, тем больше меня влечет к вам, во мне разгорается неутолимая жажда, и, кажется, я никогда не напьюсь досыта этим напитком. Вполне понятно! Где в другом месте найду я такую прозрачную и чистую влагу?
Итак, простите, если я, душа которого уязвлена этим сладостным и целительным укусом, пью жадно, подставив голову под струю. Только бы не пересох ваш родник, не иссякло желание слушать меня, оставив еще жаждущим, с раскрытыми устами. Что же касается моей жажды, внушенной вами, то почему бы мне не пить без конца? Ведь, по мудрому слову Платона, не существует пресыщения прекрасным.
Перевод Н. П. Баранова
Филон и Ликин
1. Филон. Разнообразно, Ликин, провели вы время, говорят, вчера за обедом у Аристенета: и речи какие-то философские произносились, и ссора немалая по поводу них возникла, а после — если не врал мне Харин — даже до побоища дошло дело, и в конце концов кровопролитием разрешилась вся эта застольная беседа.
Ликин. Откуда же, Филон, мог знать об этом Харин? Он ведь не обедал с нами.
Филон. Говорил, что от Дионика слышал, от врача. Дионик же сам, я полагаю, был в числе обедавших.
Ликин. Ну, конечно, был. Однако и он не с самого начала присутствовал при всех этих событиях; он появился позже, почти в середине сражения, незадолго до первых ранений. Странно поэтому, если Дионик что-то сумел передать точно, не будучи сам очевидцем того, с чего началась распря, закончившаяся кровопролитием.
2. Филон. Как раз поэтому сам Харин предложил нам, — если бы мы пожелали услышать правду о том, как произошло все это, — обратиться к тебе, Ликин. Дионик тоже говорит, что сам он не был свидетелем всего происшествия, ты же в точности знаешь о случившемся. Также и самые речи ты сможешь припомнить, так как ведь ты их не мимоходом слушал, а с полным вниманием. Потому, надеюсь, ты не замедлишь угостить меня приятнейшим этим угощением, приятнее которого, не знаю, найдется ли для меня другое, тем более что пировать мы будем трезвыми, мирно, без кровопролития, вдали от стрел неприятеля. Скажи: старики, что ли, как-нибудь нарушили своим бесчинством порядок обеда, или молодежь, возбужденная несмешанным вином, стала говорить и делать что-то уже совсем не подобающее?
