Я поговорил с ним, но недолго, потому что поезд его скоро отходил, а сам поглядывал на вагон Альбертины, чтобы подать ей знак, что сейчас приду. Когда я вновь повернулся к г-ну де Шарлюсу, он попросил меня оказать ему услугу, позвать его родственника, военного, находившегося с другой стороны железнодорожного пути, как будто он собирался сесть в наш же поезд, но направлявшийся в другую сторону, то есть удалявшийся от Бальбека. «Он играет в полковом оркестре, – сказал мне г-н де Шарлюс. – Вы имеете счастье быть молодым, а я, увы, стар, так что вам легко избавить меня от необходимости перейти через пути на ту сторону». Я счел своим долгом подойти к указанному мне военному; в самом деле, на воротнике у него я увидел вышитые лиры, знак его принадлежности к оркестру. Я уже готов был приступить к исполнению данного мне поручения, но каково же было мое удивление, и даже радость, когда я узнал Мореля, сына дядиного лакея – того самого молодого человека, который о многом мне напоминал. Поручение г-на де Шарлюса вылетело у меня из головы. «Как, вы в Донсьере?» – «Да, меня прикомандировали к полковому оркестру». Ответ его прозвучал сухо и высокомерно. Он стал чрезвычайно претенциозен, и, разумеется, мой вид напоминал ему об отцовской профессии, а значит, был неприятен. Внезапно к нам кинулся г-н де Шарлюс. У него явно лопнуло терпение, потому что я задерживался. «Мне бы желалось нынче вечером послушать немного музыки, – сказал он Морелю без малейшего вступления, – плачу пятьсот франков за вечер, возможно, это заинтересует кого-нибудь из ваших друзей-музыкантов, если они у вас имеются». Даром что дерзость г-на де Шарлюса была уже мне известна, меня поразило, что он даже не поздоровался со своим молодым другом. Впрочем, барон не оставил мне времени на размышления. Он благодушно протянул мне руку и сказал: «До свидания, друг мой», что означало, что мне следует уйти. Впрочем, я и так уже слишком надолго покинул в одиночестве мою милую Альбертину. «Видите ли, – сказал я ей, садясь в вагон, – курортная жизнь, равно как и жизнь на колесах, доказывают мне, что если рассматривать мир как театр, то в этом театре декораций меньше, чем актеров, а актеров меньше, чем „положений“». – «К чему вы мне это говорите?» – «Да к тому, что вот сейчас, на перроне этого самого вокзала, господин де Шарлюс попросил меня подозвать к нему одного приятеля, а я узнал в нем собственного знакомого». Произнося эти слова, я ломал себе голову, откуда барон знает о несравненно более низком общественном положении музыканта, о котором я и не думал. Сперва я решил, что от Жюпьена: мы же помним, что его дочка была, кажется, неравнодушна к скрипачу. Но меня изумило, что барон, собираясь через пять минут уехать в Париж, желает послушать музыку. Однако, восстановив в памяти облик дочки Жюпьена, я было заподозрил, что, напротив, «узнавания» представляли бы собой важную часть жизни, если бы мы умели добраться до романной правды, как вдруг меня осенило: я понял, до чего был наивен. Г-н де Шарлюс абсолютно не знал Мореля, а Морель г-на де Шарлюса, барон восхищался военным с лирами на воротнике, но в то же время робел перед ним и в порыве чувств потребовал, чтобы я привел ему этого человека, не подозревая, что я с ним знаком. Как бы то ни было, 500 франков, по-видимому, возместили Морелю неудобство общения с незнакомцем: я видел, что они продолжали беседовать, не обращая внимания на то, что стояли возле нашего вагона. Вспомнив, каким образом г-н де Шарлюс очутился рядом со мной и Морелем, я улавливал его сходство с некоторыми его родственниками, когда они подцепляли на улице женщину. Разве что объект, на который он нацелился, был другого пола. Начиная с определенного возраста, какие бы изменения в нас ни происходили, чем больше мы становимся сами собой, тем сильнее в нас проявляются семейные черты. Дело в том, что природа, не переставая ткать гармоничный узор своей шпалеры, перебивает монотонность композиции разнообразием переплетенных фигур. В сущности, высокомерие, с которым г-н де Шарлюс смерил взглядом скрипача, относительно: все зависит от вашей точки зрения. Его бы одобрили три четверти светских людей, привыкших кланяться, но не префект полиции, который спустя несколько лет установил за ним слежку.
