Парижский поезд уехал, барон так и не сел в него. Затем мы с Альбертиной сели в наш поезд, и я так и не узнал, что было дальше с г-ном де Шарлюсом и Морелем. «Давайте больше никогда не сердиться друг на друга, я еще раз прошу у вас прощения, – твердила мне Альбертина, имея в виду инцидент с Сен-Лу. – Мы оба должны хорошо себя вести, – нежно продолжала она. – А если вы думаете, что ваш друг Сен-Лу хоть немного меня интересует, вы совершенно не правы. Мне в нем нравится только, что он, судя по всему, очень вас любит». – «Он очень славный малый, – отозвался я, остерегаясь приукрашивать достоинства Робера, хотя в разговоре с кем бы то ни было, кроме Альбертины, я бы не преминул из дружбы превознести его до небес. – Он безупречен: искренний, преданный, верный, и на него во всем можно положиться». Удерживаемый ревностью, я остерегался говорить о Сен-Лу правду, хотя то, что я сказал, несомненно было правдой. А она говорила о нем точно теми же словами, которыми описывала его г-жа де Вильпаризи, когда я, еще не зная его, воображал, что он совсем другой, надменный, и думал про себя: «Он всем нравится, потому что он такой знатный». Точно так же, когда маркиза мне сказала: «Он будет очень рад», я, заметив его перед отелем, когда он брал вожжи, садясь рядом с кучером, решил, что слова его тетки – банальность светской дамы, желающей мне польстить. А позже я понял, что она говорила искренне, думая о том, что меня интересует, о моем чтении, ведь она знала, что Сен-Лу тоже это любил; вот так мне позже случалось искренне говорить человеку, писавшему историю своего предка Ларошфуко, автора «Максим», и хотевшего обратиться к Роберу за советом: «Он будет так рад!»[197] К тому времени я его уже хорошо знал. Но, видя его в первый раз, я не поверил, что из такой элегантности в одежде и такой изысканности манер могут развиться ум и понимание, родственные моим. По оперению я принял его тогда за птицу другой породы. Теперь Альбертина, отчасти, видимо, потому что Сен-Лу, заботясь обо мне, обошелся с ней весьма холодно, сказала мне то, что я и сам раньше думал: «Ах, какая преданность! То-то я замечаю, что, если человек из Сен-Жерменского предместья, за ним признают массу достоинств». Я за все последние годы ни единого разу больше не вспомнил, что Сен-Лу из Сен-Жерменского предместья: освободившись от аристократического ореола, он явил мне свои добродетели. Наши взгляды на людей, с которыми мы подружились, меняются куда сильнее, чем при простом знакомстве, а еще несравненно сильнее в любви: желание, обуревающее влюбленного, меняется в огромном диапазоне, возрастает пропорционально малейшим знакам холодности со стороны любимой; мне достаточно было бы куда меньшей холодности, чем та, которую в тот первый день проявил Сен-Лу, чтобы решить, что Альбертина меня презирает, вообразить, что ее подруги – на удивление бесчеловечные создания, а когда Эльстир сказал об их стайке совершенно с тем же чувством, что г-жа де Вильпаризи о Сен-Лу: «Они славные девушки», приписать его суждение снисходительности, которую мы питаем к красоте и изяществу. Да ведь я и сам высказал бы с удовольствием то же самое суждение, что Эльстир, когда Альбертина говорила: «Предан он вам или нет, я в любом случае надеюсь больше с ним не видеться, ведь из-за него мы поссорились. Давайте больше не будем сердиться друг на друга. Это так обидно». Благодаря тому, что ей, кажется, приглянулся Сен-Лу, я на какое-то время отделался от невыносимой мысли, что она любит женщин. В дождевике она словно переменилась, превратилась в кого-то другого, в неутомимую странницу, что бродит по дорогам в дождливые дни; теперь ее облегал серый податливый дождевик и, казалось, не столько защищал ее одежду от воды, сколько сам пропитался водой, ее покрывавшей; он словно пристал к телу моей подруги, чтобы снять с него отпечаток для какого-нибудь скульптора; я сорвал эту пелену, ревниво приставшую к ее вожделенной груди, и привлек Альбертину к себе:
сказал я, обхватив ее голову обеими руками и показывая ей просторные, залитые водой, безмолвные поля, простиравшиеся в вечерних сумерках до самого горизонта, который загораживали параллельные цепи далеких голубоватых холмов.
