«Поезд на Париж отправляется», – сказал носильщик. «Да не поеду я этим поездом, какого черта! Сдайте вещи в камеру хранения», – произнес г-н де Шарлюс, протягивая двадцать франков носильщику, потрясенному переменой планов и очарованному чаевыми. Щедрость барона немедленно привлекла цветочницу. «Купите гвоздики, господин хороший, гляньте, какая роза, она вам удачу принесет». Г-н де Шарлюс нетерпеливо протянул ей сорок су, цветочница в ответ осыпала его благословениями и опять стала совать цветы. «Боже, когда уже она оставит нас в покое, – плачущим голосом, одновременно ироническим и раздраженным, произнес г-н де Шарлюс, обращаясь к Морелю, у которого ему приятно было искать поддержку, – нам и без нее предстоит нелегкий разговор». Возможно, железнодорожный служащий еще не успел отойти достаточно далеко, а лишние слушатели были г-ну де Шарлюсу ни к чему, может быть, эти случайные слова помогали ему, в его высокомерной робости, не приступать с чрезмерной прямотой к просьбе о свидании. Музыкант непринужденно обернулся к цветочнице с повелительным и требовательным видом, поднял руку, словно отстраняя ее и давая понять, что цветы не нужны и ей следует поскорее убираться. Г-н де Шарлюс с восхищением смотрел на этот властный и мужественный жест изящной руки, непривычной к таким усилиям, к такой тяжеловесной резкости, – жест неожиданно твердый и гибкий у безбородого отрока, похожего на юного Давида, готового к битве с Голиафом. При всем восхищении барон невольно улыбался, как улыбаемся мы при виде ребенка, серьезного не по годам. «Вот с кем бы мне хотелось путешествовать, вот кто бы мог помогать мне в делах. Как бы это упростило мою жизнь», – подумал г-н де Шарлюс.
