Софья Палеолог полностью

Известно, что Софья присылала с гонцом золотые монеты и знаменитому боровскому старцу Пафнутию († 1477) незадолго до его преставления. Примечательно, что праведник не принял дар и велел отослать его назад. Готовясь к встрече с Господом, он стремился отречься от всего мирского: «Старец же никако от принесеных взяти повеле, паче же оскорбися многаго ради стужения (огорчения. — Т. М.)».^{798} Когда же Софья вновь отправила к Пафнутию посланника — Юрия Траханиота,^{799} келейник побоялся даже сообщить о его приходе, ибо знал, что Пафнутий не примет его.

Возвращаясь к отношениям Софьи с дочерью Еленой, можно добавить следующее. Думается, что сама великая княгиня была инициатором посылки Елене лишь нескольких из сохранившихся писем. Одно из них — от 15 октября 1497 года — особенно теплое, оно переносит историка в мир обыкновенных женских разговоров. Их главные темы не сильно изменились за несколько веков. Софья спрашивала у Елены о том, не беременна ли она и если да, то как она себя чувствует и на каком сроке: «Да сказывали твои робята Семичовы (по-видимому, приближенный литовской великокняжеской семьи Алексей Якут Семичев и кто-то из его людей. — Т. М.), что, дал Бог, ты беремянна; и аз к тебе приказывала с теми же с твоими робяты, чтобы ты еси ко мне о том отписала… и ты бы нынеча ко мне о том отписала: беремянна ли еси, и какъ свое время чаешь, о которых днех?»^{800} Можно думать, что упомянутые в письме «робята Семичовы» (а также другие посланники) передавали Софье, помимо официальных грамот, и другие сведения о Елене.

«Человеческие» контакты матери и дочери, несомненно, имели место. К сожалению, свидетельств об этом очень мало. Но совершенно очевидно, что объемный корпус сохранившихся источников по русско-литовским отношениям рубежа XV–XVI веков представляет собой именно материалы официального происхождения и потому почти никогда не отражает истинных воззрений Софьи.

Ответные письма Елены отцу и особенно матери носят глубоко личный характер. Ее послания отличают высокий уровень литературного мастерства и необычайный лиризм. Эти особенности — свидетельство того, что Елена, по-видимому, получила какое-то домашнее образование в Москве (возможно, по инициативе матери), ибо за несколько лет брака научиться так писать невозможно.

Елена тяжело переживала «нажим» со стороны отца и его окружения. Ей не всегда было просто разделить «протокольные» и «личные» интенции каждого из родителей. Под впечатлением от обещаний Ивана III (и формально Софьи) лишить ее благословения в случае потери чистоты веры Елена в смятении чувств писала матери в начале января 1503 года: «И сама разумею, что ж отци и матери детей милуют и печалуются всим добрым их, толко, по моим грехом, на мене одну Бог розгневался, родителем моим не положил по сердцу мене жаловати. А сама не ведаю, в чем бы перед вами выступила, или в котором деле сгрубила, все есми приказание государя отца моего и… государыни матери моей и до сих мест полнила».^{801} Елена с сокрушенным сердцем умоляла Софью: «Змилуйси обо мне убогой служебнице и девце своей, и не дайте радоватись недругом моим о беде моей и веселитись о плаче моем… змилуйтеся, челобитья и плачю моего не оставите…»^{802} Елена, в прямом смысле слова обливаясь слезами, просила как можно скорее закончить войну, начавшуюся в 1500 году.

Получить от дочери такое письмо было для Софьи очень тяжело. Но и до этих откровений она, вероятно, подумывала о том, что заключение «литовского» брака было ошибкой: он не оправдал надежд Ивана III, а главное — принес несчастье Елене. Быть может, глубокие переживания, вызванные этими думами, сыграли свою роль в смерти Софьи 17 апреля 1503 года.

Иван III, и сам к 1503 году уже чувствовавший тяжкое бремя лет, продолжал передавать дочери строгие предупреждения о том, что между ним и Александром «будет безпрестанная рать», если Елена «приступит к римскому закону, своею ли волею, неволею ли», чем погубит свою душу и лишится отцовского благословения.^{803}

После кончины матери Елене стало на чужбине особенно одиноко, хотя постоянные посольства из Москвы — от отца, а потом и от брата — продолжались. В мае 1503 года Иван III передал в Литву с послом Петром Плещеевым «крест золот с животворящим древом и с мощьми»,^{804} которым хотела благословить Елену Софья перед смертью.

Несчастливый брак дочери Елены был для Софьи причиной вечной грусти. Но еще больше печали ей доставляла борьба за права на московский престол ее старшего сына Василия, в которой ей пришлось принять деятельное участие. Пожалуй, этот эпизод из ее долгой и наполненной событиями жизни единственный, в котором Софья отважилась на решительные шаги.