В истории династического кризиса конца XV века много неясного. Мнения исследователей о причинах череды дворцовых конфликтов тех лет сильно разнятся. Отсутствие новых источников не позволяет полностью разобраться в противоречиях политической борьбы этой эпохи и мотивах поступков действующих лиц. Но главные этапы этого кризиса известны.
Всё началось в декабре 1497 года, когда великий князь узнал о готовящемся заговоре против сына Ивана Молодого и Елены Волошанки Дмитрия. Софья, Василий и их окружение знали о заговоре, а может быть, и участвовали в нем. Ответом Ивана III была опала на великую княгиню и ее старшего сына. Причастные к заговору люди были казнены.
«В лето 7006 (1497/98) по дьяволю действу восполеся князь велики Иван на сына своего князя Василья да и на жену на свою на великую княгиню Софью, да в той опале повелел казнити детей боярскых Володимера Елизарова сына Гусева, да князя Ивана Палецкого Хруля, да Поярка Рунова брата, да Сщавья Скрябина сына Травина, да Федота Стромилова сына, диака введеного, да Офонасья Яропкина. Казнища их на леду, головы им секоша декабря 27».{805} По той причине, что в списке казненных Владимир Гусев стоит на первом месте, описанные события иногда называют «заговором дьяка Владимира Гусева». Приведенная цитата — фрагмент Свода 1518 года, составленного в правление Василия III, и потому эта опала представлена в источнике в самом негативном свете.
Сведения из новгородской Уваровской летописи говорят о причастности Василия к заговору. Федор Стромилов сообщил Василию, что Иван III хотел «пожаловать» Дмитрия-внука. «Василий составил заговор, к которому привлек группу своих сторонников. По данным летописца, заговорщики хотели бежать в Вологду и на Белоозеро, захватить там казну, а с князем Дмитрием расправиться».{806} В последние годы «руководящая роль» Василия в этом заговоре справедливо ставится под сомнение,{807} но «греческий след» во всей этой истории более чем вероятен. Мы уже упоминали о связях греков в белозерских землях, по-видимому, сложившихся в начале 1480-х годов.
Некоторые летописные своды содержат интересные детали, касающиеся участия в заговоре Софьи: «И в то время опалу положил князь на жену свою, на великую княгиню Софию, о том, что к ней приходиша бабы с зелием; обыскав тех баб лихих князь великии велел их казнити, потопити в Москве-реке нощию, а с нею с тех мест нача жити в брежении».{808}
Это известие объясняет причину случившегося с Софьей и ее любимым сыном. Сама ли или под влиянием своего греческого окружения, советовавшего ей расправиться с Дмитрием, чтобы открыть путь к трону Василию, Софья — скорее всего, не без внутреннего трепета — попыталась отравить внука великого князя. Простить супруге такое злодейство Иван III не мог. Разгневанному государю могли вспомниться строки из распространенного на Руси «Слова о злых женах»: «Что есть жена зла? Кладязь (колодец. —
Что могла чувствовать Софья, когда ее замысел не удался? Разве что убедиться в справедливости новозаветных слов: «Что бо пользы имать человек, приобретет мир весь, себе же погубив» (Лк. 9: 25). «Немил свет, когда друга нет», — вторит Евангелию пословица. Опальная супруга наверняка глубоко отчаялась, ведь она шла на грех не ради себя и своего личного благополучия, а ради сына. Казалось, она проиграла, и после раскрывшегося вероломства Василию никогда не стать великим князем.
Как могла Софья решиться на такое? По-видимому, ее религиозное чувство не было глубоким, а страх Божий не был силен. В глубине души она считала возможным устранить политического конкурента таким способом. Свою роль могли сыграть и уговоры со стороны близких к власти греков, ибо именно им присуще было желание поставить на московский престол Василия «Палеолога».
Оправданий для Софьи нет. Но как и любая грешница, она заслуживает не только осуждения, но и сострадания. Она невольно стала символом надежды для одних и символом циничной политической игры для других. Не слишком ли большую ответственность взвалили на ее женские плечи?
