Только тогда я со всей очевидностью понял, наконец, что тоска по родной Венеции никогда не преследовала Сафию во сне, как других рабынь, кто хоть однажды видел свет среди паутины ее причудливых каналов и вырос, ощущая на своем лице соленый морской бриз. Для Сафии Венеция навеки осталась городом, считавшим ее всего лишь глупенькой, упрямой девчонкой, которая могла бы стать женой какого-нибудь крестьянина, чтобы прозябать с ним на Корфу. Венеция стала местом, где Сафия была бы обречена коротать свои дни за шитьем. Но здесь, в Турции, укрывшись за занавесью, отделяющей гарем от всего остального мира, она могла оставаться невидимой, и ни одна живая душа никогда бы не узнала, что за женщина приложила свою руку к колесу судьбы.
Естественно, молодой венецианский посол не мог знать ее мыслей, однако со всем дипломатическим тактом он позволил выставить себя дураком перед всевидящим Оком султана — куда большим дураком, чем если бы со всеми подобающими церемониями отбыл сражаться в Венгрию.
Я смотрел, как слуги в малиновых с золотом тюрбанах вымыли послам руки и затем, как положено было по этикету, окурили их благовониями. После чего в шатер принесли горы всяких яств: зажаренных целиком ягнят и индеек, жирных голубей, покоившихся в гнездышке сочившегося маслом риса, желтого от добавленного в него шафрана или же розового благодаря тому, что его щедро пропитали гранатовым соком. И все это великолепие красовалось на золотых блюдах толщиной с драхму.
— Тот, который помоложе, — снова заговорила Сафия. — Не сам
— Единственный, с кем это пройдет, — лаконично добавила она. — Я видела его глаза, он идеалист. И к тому же ему не терпится…
Как и вдох, ее мысль оборвалась на полуслове, и Сафия, не договорив, тяжело оперлась на руку Газанфера.
— Повитуху, госпожа? — пробормотал Газанфер с тем же выражением на лице, которое бывает у человека, когда он возносит небесам молитву.
— Повитуху, мой лев, — услышал я ответ.
— Повитуху? — заикаясь, пролепетал я. Онемев от изумления, я смотрел, как могучий евнух, легко, словно перышко, подхватив свою госпожу на руки, усадил ее в стоявшие неподалеку носилки.
Превозмогая терзавшую ее боль, Сафия обернулась ко мне и через плечо уносившего ее великана смерила злым взглядом.
— Честное слово, по-моему ты еще глупее, чем все остальные кастраты! — раздраженно буркнула она. Но была ли ее злость вызвана моей непонятливостью или же причиной стало ее состояние? — Или ты забыл, что султан, наш господин и повелитель, вот-вот станет дедушкой?
В ее устах это прозвучало так же обыденно и просто, как если бы она сказала: «У султана нынче на обед будет плов».
— А это значит, что Айва должна постоянно быть под рукой. Понятно?
— Конечно, — все еще запинаясь, пробормотал я. — Аллах да благословит священную кровь Оттоманов.
— Нет, подожди… — Вцепившись в могучее плечо евнуха, Сафия сделала глубокий вдох и только потом собралась с силами снова заговорить. — Беги за ней сам, слышишь, Веньеро? Не хочу быть одна. Пусть Газанфер побудет со мной, пока она не придет.
— Конечно, госпожа.
— И, Веньеро…
И прежде чем великан Газанфер опустил занавеску доверенных его попечению носилок, его громадная голова склонилась к губам Сафии. Несколько едва слышных слов, которые мне не удалось разобрать, легкое движение белых изящных пальцев, и она снова повернулась ко мне.
— И этот помощник
— Я?! — На самом деле совсем другие слова замерли у меня на языке: «Не принца? Не Великого визиря? Никого из самых знатных и могущественных людей страны?»
— Да, ты. Ты ведь еще не разучился говорить на его языке, не так ли?
— Попробую. И что же мне сказать молодому Барбариго?
— Вели ему прийти. Отыщи Газанфера и сообщи ему, когда он явится. Этого достаточно. Ты понял?
— Хорошо, госпожа.
— Что дурного, если я пошлю за католическим священником, чтобы он благословил мое дитя, когда он появится на свет?
«Да ничего», — согласился я, но на всякий случай решил промолчать. В конце концов, приказывала мне не кто-нибудь, а София Баффо, а ей, как я уже успел убедиться, прощалось такое, за что любая другая из обитательниц гарема давно лишилась бы головы.
Отбросив прочь сомнения, я ринулся выполнять первое из ее поручений. Второе, решил я про себя, пока подождет. Да и потом, что за дело молодому венецианцу до того, что дочь Баффо попала в султанский гарем? Не все ли ему равно, что она вот-вот произведет на свет чудесного, здорового малыша?
