Вместо этого я отправился к своему господину — передать ему привет и пожелание своей госпожи. А вот чего я ему не сказал — хотя весть об этом уже успела разнестись по всему гарему, — так это что Сафия благополучно разрешилась от бремени после родов, продлившихся всего три часа и не причинивших ей практически никаких мучений. На следующий день она уже была на ногах и рвалась снова пробраться в укромный уголок, называвшийся Оком султана, хотя Айва строго-настрого запретила ей это.
Узнав новость, Соколли-паша, не медля ни минуты, распрощался со счастливым отцом, свернул свой лагерь и отправился в Европу. Он даже не счел нужным заехать в Магнезию и попрощаться с женой, хоть и знал, в каком она горе. Как бы там ни было, вскоре до нас донеслась весть о том, что вся султанская армия соединилась в Пазарджике. Великий визирь поздравил султана с рождением правнука — «который приветствует вас, господин», — и султан лично повелел дать мальчику самое мусульманское из всех мусульманских имен — Мухаммед.
При первой же возможности повитуха собрала молодую мать и новорожденного принца, приставив к ним трех или четырех специально обученных служанок, и выпроводила их в Магнезию. Я слышал собственными ушами, как она, недовольно качая головой, бормотала сквозь зубы:
— Родить наследного принца в армейском лагере! Клянусь Аллахом, будто какая-то шлюха из тех, что таскаются за солдатами!
Наконец Эсмилькан получила возможность увидеть своего маленького племянника. И хотя в глазах у нее стояли слезы, она играла и не могла наиграться с ним. В эти дни она, по-моему, нянчилась и возилась с ним куда больше, чем любая из его нянек. И уж, конечно, больше, чем сама Сафия. Та, почти не замечая ребенка, молча металась из угла в угол, словно львица в клетке. Насколько я помню, она вообще один-единственный раз упомянула о сыне: Прекраснейшая, внезапно вспомнив об инкрустированной самоцветами люльке, в которой всегда качали отпрысков королевской крови, посетовала, что та осталась в Константинополе.
— В его честь закололи пять баранов, — сказала Эсмилькан, пытаясь утешить подругу. — И не только здесь, но в каждом районе столицы. Со стен Константинополя семь раз палили пушки. Представляешь, целых семь раз! А когда родилась я — всего три!
— Ах, а я была тут и не слышала всего этого! — Сафия, окончательно выведенная из себя, вдруг ни с того ни с сего накинулась на повитуху. — Идиотка несчастная! Как ты могла забыть про люльку?! — вопила она. — Ну и что нам теперь без нее делать? Еще чего доброго, люди и впрямь примут его за ублюдка какой-нибудь шлюхи!
Наступило гробовое молчание. Айва и ухом не повела, словно не слышала. Не обращая ни малейшего внимания на ярость Сафии, она взяла с тарелки еще одно печенье и невозмутимо сунула его в рот.
— По-моему, он совершенно обычный. Ничем не отличается от других детей, — заметила Сафия, не сделав ни малейшей попытки подойти к сыну. Все это время она вообще старалась держаться от него на почтительном расстоянии.
— Машалла! — только и смогла пробормотать Эсмилькан, хотя в ее словах я не почувствовал ни малейшего осуждения в адрес новоиспеченной мамаши. Впрочем… Вполне возможно, ей припомнилось старинное суеверие, что не стоит хвалить новорожденного, так и сглазить недолго, — уж лучше обругать бедняжку последними словами. И поскольку у нее явно язык не поворачивался сказать что-нибудь в этом роде, она принялась усердно твердить: «Чеснок, чеснок», стараясь такой присказкой отвести дурной глаз.
После этого Эсмилькан уже не знала покоя: и сам малыш, и колыбелька, в которой его качали, да и вся комната очень скоро оказались заваленными соответствующими изречениями из Корана и кусочками голубого стекла. А уж сколько моя госпожа приказала принести сюда чесноку, это просто уму непостижимо! Всякий раз, произведя на свет своего собственного ребенка, она бывала слишком слабой, чтобы позаботиться об этом самолично — до того, как Аллах призывал ее долгожданного малыша к себе. Зато сейчас она решила позаботиться обо всем заранее.
— Веньеро! — окликнула меня Сафия. — Помощник
— Помощник
Поэтому, когда мы остались с Эсмилькан одни и моя госпожа, как я и надеялся, изрядно устав от хлопот с малышом, прилегла, я, воспользовавшись ее кратким отдыхом, все ей объяснил. Сафия, уже почувствовав приближение родов, дала мне еще и второе поручение. К моему величайшему удивлению и, признаться, неудовольствию. При этих словах госпожа подпрыгнула, как ужаленная, и велела рассказать обо всем подробнее.
