Парень был далеко не таким здоровым, как Ули или Паук, и руки у него не были молочно-белыми, как у Будро. И все же я был настолько уверен, что это один из ребят Макферсона празднует досрочную отставку Перкинса, что чуть не вскрикнул от удивления, когда сообразил, кто перед нами на самом деле.
Мизинчик Харрис?!
Мне удалось сохранить молчание до тех пор, пока Старый не закрыл дверь.
– Вот зараза, – проворчал братец. – У меня тут серьезная детективная работа, а одному из наших приспичило уйти в запой.
– Я вот что тебе скажу. Сейчас выйду и тоже выпью с Мизинчиком. Его это отвлечет, а ты здесь тем временем закончишь.
Густав, фыркнув, отверг мое великодушное предложение:
– Думаю, Мизинчику интересна только выпивка Перкинса, но рисковать нельзя. Вдруг он примется шарить тут в поисках табака, или похабных открыток, или еще чего. Так что вернем все на место, как было, и вылезем в окно.
Послышался шорох задвигающегося ящика, потом тихо звякнул о дерево металл – это Старый поставил мусорное ведро под стол. В мертвой тишине дома оба этих звука, казалось, отдались эхом, как раскаты грома. Мы с братом немного постояли неподвижно, прислушиваясь, не услышал ли нас Мизинчик.
– Ах-х-х-х, – выдохнул Харрис.
Звякнула о стакан бутылка.
– Ладно, – прошептал Старый, – шуруй к окну, да смотри не споткнись обо что-нибудь.
Проще сказать, чем сделать. Мы не так уж долго находились в темноте, но я успел полностью забыть обстановку кабинета. Стулья, шкафы, книжные полки – я не мог вспомнить, где они, и даже есть ли они здесь вообще. С тем же успехом пол мог быть усеян медвежьими капканами и бильярдными шарами. И, конечно, при каждом шаге половицы скрипели так, будто по ним топал слон весом в тысячу фунтов, а не обычный человек, пусть и массивный.
Старый каким-то образом опередил меня и оказался у окна раньше, причем совершенно бесшумно. Он медленно и плавно раздвинул занавески и осторожно открыл окно. Приподняв раму ровно настолько, чтобы можно было пролезть, брат наклонился и одним ловким движением выскользнул наружу.
Я последовал за ним, но не столь ловко. Мне-то приходилось пропихивать через окно куда больше, чем брату, а в результате нога зацепилась за подоконник, я вывалился наружу и с глухим ударом рухнул на землю.
Мы со Старым уставились друг на друга: два ковбоя в одном исподнем при луне, неподвижные, как статуи. Прошла минута, но ничто не указывало, что Мизинчик или другие обитатели бараков нас услышали, и мы снова разрешили себе дышать.
– Давай-ка возвращайся в койку, – сказал Старый, по-прежнему шепотом. – А я подтянусь через минутку.
– То есть ты сейчас не пойдешь?
– Если кто заметит, как один парень тихонько пробирается в барак, решит, что тот выходил цветочки полить. А вот если сразу двое – уже подозрительно.
Звучало разумно, поэтому я последовал указанию брата и как можно тише прокрался обратно в барак. Когда я карабкался на койку, она так скрипнула, будто я раздавил мышь, однако ни один из храпунов не пропустил ни такта.
Растянувшись на койке, я стал ждать Густава, и меня охватило знакомое чувство. Сколько раз братья и сестры говорили мне: «Иди лучше учись. Тут работа для взрослых». Они доили корову или цепляли плуг, и в свое время я узнал, что работа эта не более захватывающая, чем наблюдение за испаряющейся водой. Но в детстве она казалась мне настоящим приключением хотя бы уже потому, что старшие не разрешали мне в ней участвовать.
Вот и сейчас у меня возникло подозрение, что Густав отправил меня в барак только для того, чтобы я не путался у него под ногами. Это меня изрядно задело: ведь я уже не какой-то щенок, но мужчина крепкого телосложения и с неменьшим запасом любопытства и самолюбия, чем у любого другого. Но только если этот другой – не Старый.
Я решил, что действовать в одиночку брата заставляет гордыня. Должно быть, очень обидно обладать незаурядным умом, будучи при этом совершенно неграмотным. Возможно, Густаву постоянно хочется доказать, что у него имеются мозги, а разгадывание загадок – способ довольно наглядный. Не говоря уже о том, что смертельно опасный.
Меня бесило, что я подвергаюсь опасности исключительно из-за тщеславия Старого. Коль скоро ему охота совать свой длинный нос в чужие дела, не моя вина, если этот нос однажды отстрелят.
С другой стороны, я обязан своему брату абсолютно всем, что имею. Да собственно, он и есть всё, что я имею, будь я проклят. Когда наша семья сгинула, Густав стал моим ангелом-хранителем. Может, теперь настал мой черед примерить крылышки?
Уже решив было спрыгнуть с койки, отыскать Старого и либо помочь ему, либо дать хорошего пня по тощей заднице, я… в общем, я заснул.
А проснувшись наутро, понял, что так и не слышал, когда брат вернулся.
День начался как обычно – Швед заколотил по кастрюле и заорал во все горло:
– Ходи сюда! Хватай харч!
Призыв всегда рывком выводил меня из дремы, но в то утро у меня были и другие причины для дерготни.
