— Почему? Как не придешь? То есть… — Сокольский шумно выдохнул в трубку и после паузы спросил — тихо, проглотив комок: — Чиж, я не понимаю: что к чертовой матери происходит? Объясни. Ты едешь к родителям? Я сейчас приеду, и мы поговорим. Должна же быть чертова причина, почему ты бежишь от меня!
Должна и есть! Но как объяснить свой страх тому, кому он покажется глупым?
— Нет, не от тебя, Артем, от себя. И не нужно никуда ехать, я не у родителей. Пожалуйста, поверь. Я объясню тебе! Обязательно все объясню, но не сегодня. Обещаю.
— Анфиса…
— Артем, пожалуйста, отпусти меня.
Я отключила телефон и закрыла глаза: надеюсь, он простит меня.
Баба Мотя сдержала слово и напекла блины. Я провела у нее все воскресенье, и было так странно вновь вернуться под ее крыло в свою старенькую, крохотную комнатушку, где кровать укрывало мамино покрывало, на письменном столе в надежде на починку лежал ноутбук, а на выцветшей полке с раздвижными стеклами стояли любимые книги. Где предметы и вещи ждали меня, пусть и не все были моими. Я прожила здесь два с лишним года, но хватило двух недель, чтобы одновременно соскучиться по своей студенческой каморке и вдруг почувствовать тесноту. То ли в комнате, а то ли в груди. Странное ощущение.
Ночью снился Сокол. И если наяву я бежала от него, то во сне — к нему. Утром проснулась с тяжестью на сердце, тоской и температурой. Меня лихорадило весь день, и только к вечеру я вышла на кухню к бабе Моте и Миле Францевне выпить чай.
— Господи, Фанька! — всплеснула руками хозяйка дома. — На тебе ж лица нет! Бледная, как поганка! Милка, добавь ей смородины в чай и сметанки к вареникам положь! Не нравится она мне. Хоть бы не заболела. Что я ее мамке с папкой скажу?
— Любовные переживания у нее, Матильда, вот и мается. Я эту болезнь знаю. Вон как глаза блестят! А ну-ка, девонька, посиди на колоде, я специально для тебя принесла, — бывшая пианистка ухватила меня за руку, усаживая рядом с собой на стул, на котором лежали игральные карты, и воодушевленно потерла ладони. — Сейчас погадаем и узнаем в ком причина!
— Ну что вы выдумываете, Мила Францевна? Ерунда это, — я попробовала было возразить, но где там. И села, и встала, и даже колоду карт в руке подержала, как того хотели старушки. Разве таким настырным откажешь? Любительницам программы «Экстрасенсы», любовных романов и французских пасьянсов. Хитрым манипуляторам, в случае любого отказа хватающимся за сердце.
— Ерунда? — Францевна коротко хохотнула, а баба Мотя громко и довольно крякнула в кулак: «Кхе!», поддерживая подругу. — Да я, Фаня, нашей скрипачке Сонечке на гастролях в Праге такого жениха нагадала! Зашибись! — как говорит молодежь! Двадцать лет уж прошло, а до сих пор, вспоминая, смеюсь! И ведь не ошиблась же!
— Что, небось иностранец оказался? — важно вскинула бровь баба Мотя.
— Да какой там! Наш директор филармонии — Осип Мейхер. Трижды разведенный шестидесятилетний шельмец! С тремя подбородками, спинной грыжей и ржавой «Волгой». Сонечка тогда была влюблена в молодого тенора Борю. Еще бы! Сенсация! Лауреат международного конкурса! Солист! Отличные перспективы и…
— И что, Милка? — не утерпела Матильда Ивановна.
— А ничего. Шестерка пик, крестовые девятка и король! — развела руками Францевна. — Полное фиаско, а не расклад! Сонечка тогда в помешательстве всей филармонии открылась, Борьке прохода не давала, а он как оказалось — гей. Правда, мы тогда это по-другому называли. Не так культурно.
— Хей? — округлила глаза баба Мотя. — Да ты что, Милка! Окуневский?! Взаправду, что ль?
— Конечно! Стану я тебе врать, Матильда! Я тогда Соньке сразу сказала: свадьбе быть, но не с ним! Карты показали! А как Борька Соньку из своего номера в Праге выпер, так Осип и подсуетился. Ей уже было все равно за кого замуж выходить. Она ж перед всей филармонией в исподнем стояла.
— Э-э, не надо мне с тремя подбородками, — нахмурилась я, глядя, как пальцы бывшей пианистки раскладывают веером карты, накрывая одну другой. — И ржавой «Волги» не надо. Мила Францевна, пожалуйста! — взмолилась, приподнимаясь на стуле, вдруг испугавшись вердикта гадалки, — Лучше я всю жизнь пешком ходить буду!
— Сидеть! — вернула меня на место баба Мотя. — Милка, смотри, — погрозила подруге шишковатым пальцем, — нагадаешь ребенку старого еврея с грыжей, я тебя до конца жизни из сердечных подруг разжалую! Так и знай!
— Матильда, не городи чушь! Борьке было двадцать два, Сонечке — сорок восемь. Тут не только геем от испуга прикинешься, но и религию сменишь! А у Фаньки нашей, — махнула ладошкой на стол, — ой, смотри-ка! В наличии полный переживательный комплект! Любовный треугольник!
— Да ты что! — это был вскрик хозяйки дома, но, кажется, даже я ахнула.
— Сюда посмотри, Матильда. Видишь, что творится? Два валета и оба с интересом к бубновой даме. Только одному выпала восьмерка пик, а второму — девятка червей.
— И чего это значит! — заморгала баба Мотя, поправляя на крупном носу очки. — Ну же, Милка, не томи!
