Сказал спокойно, но получилось достаточно громко, чтобы услышала не только я.
— Что? — растерялась девушка. Кажется, она не привыкла, чтобы с ней так разговаривали, да еще в присутствии такого количества студентов. Но руку убрала.
Артем все-таки повернул голову.
— Ты что-то хотела… Лера? — спросил сухо и с такой интонацией, что не только Анисимовой захотелось, как страусу, спрятать голову в песок, но и ее подруге тоже.
— Да нет, — девушка неуверенно пожала плечом, забыв о смехе. — Я просто так.
— Хорошо, если просто, — отвернулся Сокол. — А теперь иди.
Девушки отошли, и мы снова остались одни, если не считать любопытных. Время перерыва подходило к концу, но буфет и не думал пустеть.
— Анфиса, — Артем закусил губы, сжав руку на столе в кулак — я увидела, как натянулся металлический браслет на его наручных часах, — не слушай их. Я так не думаю и никогда не думал. Нет, я не ошибся, и мне не нравятся сказанные тобой слова. Для меня это и близко не было шуткой.
— Но они правы, Артем, — я подняла лицо. — Все они и даже Марджанов, которого ты заставил извиниться. Именно это я и имела в виду, когда хотела тебе объяснить почему. Почему я ушла. Почему все легко поверят в розыгрыш, зная тебя!
Сокольский надвинулся на стол и поймал мои руки. Сжал в своих, глядя в глаза. Всего на секунду, где-то за плечом Сокола я увидела бледного как мел Мальвина, отшатнувшегося назад. Оставив друзей, Мартынов вышел из буфета, хлопнув дверью, но дышать легче не стало. Это движение Артема, одновременно требовательное, внимательное и собственническое выходило за рамки любой дружеской посиделки и разговора. Слишком многое читалось на лицах, слишком многое угадывалось в позах. Сказать, что я смутилась — значит, ничего не сказать. Сокол и правда никого не замечал.
— Анфиса, какой к чертовой матери розыгрыш? Какое мне дело до того поверит кто-то или нет? Какое дело кто и что о нас думает, когда у меня такое чувство, словно мне выпотрошили нутро и вывернули наизнанку. Мне не хватает тебя, и я не знаю, что с этим делать. Не помню, чтобы меня когда-нибудь в жизни так ломало по человеку. Все это до черта серьезно, Чиж.
Артем сжал рот в твердую линию, а я растерялась. Нас разделял стол, но он казался жалкой преградой, помехой, едва сдерживающей готовый накатить поток чувств. Мне хотелось отдаться этому потоку, утонуть с головой в водовороте… И верить, верить, верить. Две ночи оказались бесконечно длинными.
— Чиж, не молчи, скажи что-нибудь, — попросил Сокол. — Я не видел тебя слишком долго.
Что я могла сказать после таких слов? После взгляда, который проникал в самую душу. Моя неуверенность даже мне показалась мелкой. Артем не играл, я это понимала, а требовать большего от него было не в моем праве.
— Артем, я не знаю, — ответила честно. — Что с этим делать — не знаю.
— Тогда скажи чего боишься. Я же чувствую, что есть проклятое «что-то». Ну же, Анфиса! Начни с «возможно», у тебя получится.
Я смотрела ему в глаза и помнила, что обещала объяснить. Признаться в том, что оставалось для меня действительно важным, несмотря на сказанные слова. Сейчас он готов был услышать, и я согласилась:
— Хорошо, я попробую.
Горячие ладони Сокола отпустили мои пальцы и обхватили запястья, словно он боялся, что я могу встать и уйти.
— Возможно, — попыталась оттолкнуться от слова, которое он предложил, — я уже обжигалась однажды и помню, как это больно, когда тебя предают. Когда живые чувства разбиваются о чье-то повседневное «люди хотят и получают», обесцениваясь по сути. Возможно, мое представление об отношениях отличается от твоего, и мне мало жить одним днем без надежды на завтра. Я это понимаю и не хочу от тебя требовать большего, но и повториться боюсь. Возможно, я не могу не думать о том, что ты просто привык ко мне. Мы жили вместе, а это сближает. И, возможно, я даже догадываюсь, что виноват случай и на самом деле Артем Сокольский никогда бы не посмотрел на Фаню Чижик, случись нам встретиться по-другому.
— Это неправда, Анфиса.
— Правда, и ты это знаешь. Мы оба забылись, Артем. Я просто очнулась первой. Завтра и ты очнешься, и все будет как прежде.
— А если нет?
— Тогда «как прежде» наступит послезавтра. И если тебе простят ошибку, то мне нет. Я первая себе не прощу.
Сокол раскрыл мои ладони, поглаживая их пальцами.
— Значит, это и есть твое проклятое «что-то»? Страх идти вперед? — спросил.
Его лицо неожиданно расслабилось и прояснилось, и я усомнилась в том, что смогла убедить парня своим признанием. Похоже, мои доводы показались серьезными только мне. Но вопрос повис между нами натянутым мостиком, и я уже приготовилась ответить: «Возможно, да», когда почувствовала на своей щеке ладонь Сокола. Его рука нежно погладила висок, забираясь в волосы. Сейчас не верилось, что в ней была скрыта сила, способная призвать обидчиков к ответу.
— Чиж, скажи, — вдруг спросил Артем, надвигаясь ближе. — Если отбросить все сомнения — ты скучала по мне? Хоть немного?
