– Это там, – посмотрел старожил в дождевое свинцовое небо. – Ну а здесь очень быстро тупеешь. Когда так, в хвост и гриву тебя каждый день и ответить не можешь. Это, в общем, как старость… Словом, делят они новичков по владению машиной, и вот только потом под своих сосунков выпускают. Самых лучших из нас – под отличников. Остальных, послабее, под троечников. А иной раз и наоборот – чтоб почуяли их слабачки, с кем придется им дело иметь там, на фронте. Не щадят в этом смысле своих сосунков, а заранее лечат от вредных иллюзий: вот, мол, как оно будет с тобой – только раз промахнулся, и все, ты убит, в пух и перья, а не понарошку. В общем, высшая школа убийства: вот и кровушки нашей отведать дают, и как трудно добыть ее, тоже дают понимание… Ну а рядом обычный концлагерь, земной. Там уж нашей пехоты бессчетно – их для черной работы, грузить да грабарить. А еще для того, чтобы нам вырвать жало последнее. Удержать нас от умысла на воздушный таран – ну, про это слыхали уже. Наши их ведь таранили дважды – так за это такое они над людьми… Обтесали они нас, короче, без сучка и задоринки сделали, – хрустели и стирались шестерни, со все большим усилием подавая наружу слова. – Капитальные нелюди. Взять начальника школы – ну, оберста Реша. Со щенками своими, как наседка с цыплятами, носится. Спец отличный, пилотское дело до руды понимает и по-нашему складно чесать наблатыкался. Он с тобой уважительным тоном, на вы, – так посмотришь: нормальный мужик, человек человеком. То за печень иной раз подержится, то в жилетке какой-то домашней сидит – может, это жена ему с нежной любовью связала, дочка там, я не знаю, мамаша… А потом вдруг как вспомнишь, что именно он это все и придумал. Да и если не он, все равно: исполняет же ведь, исполняет. Не корежит его от такого в нутрях, не печет… Да, про курево-то и забыл. – Морщась, словно нащупал занозу, достал из-за пазухи что-то позорное, но физически необходимое – голубую коробку на пять сигарет. – Вот, бросают курсантики нам – окурки об нас вытирают, а мы подбираем. С чего это все началось: пилот-то их классный вот этот – кого по полету отметит из наших, тому сигаретки дает. Сам к тебе подойдет и похвалит. Ты хорошо летал, Иван, – и пачку эту под ноги. С высоты своего превосходства, с горы. Удивил, мол, меня, позабавил. Костылина вон одарил в свое время. Костылин недюжинный был истребитель, но бесплодность потуг доконала его. А вот меня не угостил, сигаретками-то. Мало, мало кого удостоил из нашего брата. Уж одними его поощрениями сыты бы не были. Так они, сосунки, тоже начали в подражание ему: «Гут, Иван, карашо, на курить» – он же бог их, кумир… так мы, братцы, и зажили побогаче чуток.
– Ну, Зворыгин, что скажете? – Будто впрямь заглянул ему в душу Ощепков, уловив хищный проблеск в Григорьевых запыленных глазах, и уже понял все.
– То скажу, что не худо бы тем табачком у немецкого аса разжиться, – посмотрел на Ощепкова засмеявшимся взглядом и уставился перед собой в обтянувшую череп, присыхавшую и усыхавшую серую тьму, дожидаясь минуты, когда с него сдернут сыромятный колпак слепоты.
– Ты это брось, Зворыгин, брось, – проныл Ершов. – Не слышал?! Еще раз тебе?! Ты, может, еще и не сможешь ударить его, а за одну твою попытку – двадцать наших! Ты их не спросил! Ты будешь жив, а их на холод нагишом, покамест не задубенеют!
– Сказал же: покурим, быть может.
– Чего задумал – бить его, таранить, говори!
– Уж коли сильный он, так я и не смогу, а если он пониже будет по шкале, так я и бить его не буду, очень надо. Сам тогда, как бугай, в стенку вмажется…
Каждый день начинался с железного хруста барачных засовов и явления фельдфебеля Круля – одного и того же движения ничтожной и всесильной руки с красноармейским глухим шлемофоном, который, быть может, не поздней, чем сегодня, припечется к твоей голове, вместе с нею сгорев и обуглившись.
А Зворыгин и все новички оставались приваренными к жестким нарам, осовело бродили при свете обрешеченного фонаря по бараку, скрегоча и стуча по бетонному полу деревянными гольцами, забивая самим себе в мозг: «Тут теперь твое место, тут, тут», выползали под небо и пока еще жадно вбирали воздушные звуки: будоражащий рокот и треск прогреваемых звездообразных моторов в нутре загарпуненных немцами «Яков» и «ЛаГГов», острый звон набиравших высоты «худых»… Поедали глазами, преследовали, обгоняли своим представлением братские эволюции в небе: виражи, кувырки, иммельманы, спирали, чистота и внезапность которых не могли принести избавления, не могли убить всю круговую, заведенную, словно часы, повседневную смерть, потому что в таком безнадежном надрыве всех жильных нервюр, потому что в таком, все густевшем кровавом наплыве, постепенно лишающем зрения и нюха, даже самая чистая самолетная музыка не могла не сорваться на гиблую трель не сегодня, так завтра.
