Родители так и не узнали, что мы уходили. Они никогда бы не отпустили нас в подобное место. Но когда мы проснулись тем утром, в наш седьмой День рождения, мать увидела в наших глазах то, что давно боялась увидеть. И в тот день она отвела нас в эту пещеру.
Люди, идущие к нам, встревожены и напуганы. Я ждала их, укрывшись в тени под стеной пещеры. К нам впервые пришли с тех пор, как умерла Валдис. Вонь её гниющего тела с каждым днём становилась сильнее.
В жаркой пещере вряд ли могло быть иначе. Говорят, если живёшь с каким-то запахом день и ночь, его перестаёшь замечать. Правда в том, что запах забывается, уплывает — но лишь ненадолго. Он кружит рядом, как тревога, которую стараешься позабыть, и, как страх, запах всегда здесь, рядом, готовый наброситься на тебя, когда меньше всего этого ждёшь.
Но в пещере есть и более сильная вонь, так мне все говорили — запахи тухлых яиц от озера с горячей водой и наших экскрементов за целую жизнь, накапливающихся в углу. Может быть, эти запахи окажутся достаточно сильными, чтобы замаскировать дух разложения. Я не хочу, чтобы гости узнали о смерти Валдис. Они почувствуют себя осиротевшими. Разве один указующий голос — это так же надёжно, как два?
Они доверяли двум голосам. Наше единство успокаивало их, придавало уверенности, что предсказания сбудутся. И они задумаются, что предвещает смерть одной из сестёр-оракулов. Они поверят, что это дурной знак для них и для этой земли. Во многом, так это и есть.
Прежде, чем помочь им смириться с её уходом, мне нужно самой пережить это горе. Для меня смерть сестры — куда больше, чем просто предзнаменование или знак духов. Это всё, чем были мы для людей, всё, что было у нас с тех пор, как нас привели сюда — знак, оракул, два голоса, повторяющие те же слова.
Первый из тех троих, молодой и проворный парень, спустился через расщелину и чуть не скакал по камням, пока не оказался на месте.
Я ещё не могла его видеть — вид на дорогу у выхода из пещеры был скрыт за скалой. Я слышала, как он зовёт, как скользит верёвка, слышала стук в той стороне. Они что-то спускают в пещеру, но не сушёное мясо или дрова. Их звуки я знала. К пещере карабкался второй человек — потяжелее, и шёл осторожно, как движутся те, чьи суставы скованы возрастом.
Эти двое показались из-за скалы. Они тащили сколоченные из берёзы носилки, покрытые овечьими шкурами, наскоро сшитыми кожаными шнурами. Человек на носилках не двигался, не шевельнулся даже, когда дроги поставили передо мной.
Старшего из двоих я знала. Фаннар, так его звали. У него маленькая ферма в ближней долине. За все годы, он приходил ко мне несколько раз, нуждаясь в лекарстве для бесплодных овец, больного ребёнка, даже от ссор с женой.
Младшего я прежде не видела. Скорее всего, он один из наёмных работников, которые странствуют, нанимаясь к любому фермеру или рыбаку, который готов взять их на несколько недель или месяцев.
Одежду обоих покрывали крошечные капли воды. Должно быть, там, на земле, идёт дождь. Я так давно не чувствовала капель воды на лице. Я скучала по ним.
Фаннар коротко поклонился мне в знак приветствия. Так же он поклонился и Валдис.
— Она спит, — объяснила я.
При виде меня парень рванулся назад, но потом взял себя в руки. Должно быть, Фаннар предупреждал его о моей внешности, но я понимаю, мой вид — это шок, даже когда человек предупреждён. Я не обижаюсь. Ещё с колыбели я видела это выражение на лицах. Мальчик привыкнет со временем.
Теперь он вежливо отводил взгляд, как будто боялся, что я решу, будто он разглядывает. Не знаю, что хуже — когда на тебя таращатся или, когда отказываются смотреть? Так или иначе, но я понимала — они не проявляют неуважения.
Фаннар кивнул в сторону носилок.
— Он тяжело ранен. Можешь ли ты помочь ему, Эйдис?
Я подтащилась поближе. Длинная цепь, охватывавшая мою талию, звенела, лязгала по камням и тянулась за мной.
Лицо человека раздулось от ушибов. Глаза почернели и заплыли, нос явно сломан, возможно, и челюсть тоже, поскольку открыта и свисает под странным углом. В волосах налипла чёрная жидкость. Кровь затекла в морщины с обеих сторон от носа, засохла на чёрной щетине щёк. Кожа под ней была бледной, как у замороженного.
— Кто он? — спросила я.
Фаннар поморщился.
— Мы думаем, иностранец. Похож на тех, что приплывают из Испании или Португалии ловить треску в здешних водах. Хотя для рыбака он далековато забрёл от моря. С чего бы ему приходить сюда? Треска на горах не водится. Большинство чужаков отваживается заходить не дальше деревень вдоль побережья или островов Вестманн, особенно теперь, когда всюду кишат эти чёрные дьяволы.
Он плюнул на пол пещеры, как будто от упоминания протестантского духовенства во рту появился мерзкий привкус.
Фаннар продолжил.
— В общем, этот парень видел, как какие-то лютеране напали на него на дороге, и хорошенько избили. Мне кажется, это датчане, точно они. Наглые молодые козлы. Заявились сюда и считают, что могут господствовать над нами, над теми, чьи семьи обрабатывали эту землю с тех самых пор, когда Тор и Один правили небесами.
