Важнейшей же функцией Совета была подготовка заседаний экклесии. Совет обсуждал их повестку дня, вырабатывал предложения, которые надлежало поставить на дискуссию и голосование. Иными словами, этот орган обладал законодательной инициативой. Любой закон или постановление принимало народное собрание, но поступали туда проекты этих законов и постановлений только из Совета Пятисот. Ни одна мера не могла быть рассмотрена экклесией, если предварительно она не прошла через Совет.
Совет Пятисот для большей эффективности своей работы был разбит на десять отделений — по количеству афинских фил (крупных территориальных подразделений афинского полиса). В каждое отделение входило 50 человек, избранных от одной филы. Отделения поочередно являлись дежурными — для этого и афинский гражданский год был разбит на десять частей. Члены дежурного отделения Совета назывались пританами, а период их дежурства — пританией. Пританы, сменяя друг друга, несли круглосуточную вахту в круглом Толосе на Агоре — чтобы ни одно мгновение полис не оставался без управления. По жребию из числа пританов избирался их глава — эпистат. Он находился в этой должности лишь одни сутки, а затем сменялся следующим. На этот краткий срок эпистат становился как бы временным главой государства, хотя, конечно, его никак нельзя уподобить президентам в современных демократиях: слишком малы были его полномочия, он, по сути дела, являлся чисто техническим сотрудником.
Именно пританы во главе с эпистатом председательствовали в народном собрании. И в день, когда рассматривался вопрос о стратегах, среди этих пританов был Сократ — просто так уж случайно совпало. Ксенофонт, который в то время тоже еще был в Афинах, даже говорит, что Сократ на тот момент являлся самим эпистатом:
«Однажды, сделавшись членом Совета и принеся присягу, которые приносят члены Совета, в том, что они будут при исполнении этой должности руководиться законами, он попал в председатели народного собрания. Когда народу захотелось осудить на смертную казнь стратегов Фрасилла и Эрасинида с их коллегами, всех одним голосованием, вопреки закону, Сократ отказался поставить это предложение на голосование, несмотря на раздражение народа против него, несмотря на угрозы многих влиятельных лиц: соблюдение присяги он поставил выше, чем угождение народу вопреки справедливости и охрану себя от угроз»
Некоторые современные ученые{195} склонны доверять этому известию, согласно которому Сократ в день суда являлся не просто одним из пританов, а их главой и, по сути дела, верховным должностным липом государства. Однако закрадываются сомнения: действительно ли так оно было? Во-первых, ни из каких других источников мы ни о чем подобном не узнаем. Во-вторых, если Сократ, будучи эпистатом, отказался ставить противозаконное предложение на голосование, то кто-то все-таки это сделал? Но кто? Ведь предложение судить стратегов было в конечном счете проголосовано и принято демосом. Но никто, кроме эпистата, не имел права вести собрание, ставить проекты постановлений на голосование и т. п. Что же, получается, было допущено еще одно беззаконие: Сократа отстранили от председательства и кто-то другой взял дело в свои руки? Странно, что в таком случае об этом не говорит ни один античный автор{196}. А имеем ли мы право пускаться в собственные домыслы?
Допускает ошибку В. С. Нерсесянц, когда пишет: «В лень, когда он (Сократ. —
Наиболее подробно, со всеми деталями, рассказывает о процессе стратегов-победителей тот же Ксенофонт, но в другом своем сочинении — «Греческой истории». В его изложении дело предстает следующим образом. Вскоре после прибытия в Афины флотоводцев арестовали, и было решено подвергнуть их суду народного собрания (что, заметим, делалось только в очень редких, экстраординарных случаях — обычно судила гелиея). Состоялось первое заседание: на нем среди обвинителей особенно усердствовал Ферамен. Надо сказать, что он тоже участвовал в Аргинусском сражении в качестве триерарха (капитана одного из кораблей). Именно ему и нескольким другим триерархам стратеги после битвы дали поручение подобрать тела погибших, а сами с основной частью флота отправились преследовать отступившего противника. Теперь Ферамен боялся сам стать подсудимым и решил, очевидно, «сыграть на опережение», взвалив вину на своих начальников.
