В стене тоннеля открылась еще одна дверь, и мы оказались в крошечном помещении, которое церковью можно было назвать лишь с очень большой натяжкой. Между импровизированным иконостасом и противоположной, т. е. западной стеной едва ли было более полутора метров. Но и это ничтожное пространство было занято аналоем, стоящим посередине таким образом, что протиснуться вглубь можно было только втянув живот и выдохнув воздух. Иконостас поражал обилием пожелтевших бумажных икон. Они покрывали его в полном беспорядке сверху донизу. Некоторые были пришпилены булавками и кнопками, а иные просто торчали друг из-за друга. Между иконами повсюду виднелись проволочные стебли полинявших от времени пыльных бумажных цветов. Вся обстановка церкви производила жалкое впечатление безвкусицы или, скорее, — отражала болезненное состояние души своего хозяина. Глядя на грязь и убожество этого маленького храма, я так расстроился, что у меня защемило сердце от острой жалости к несчастному отшельнику. Захотелось чем-то ободрить и утешить его, но когда я поднял глаза от аналоя, на котором неряшливо громоздились иконы вперемешку с искусственными цветами, то столкнулся с радостным взглядом его ярко-голубых глаз. На лице схимника сияла блаженная улыбка. И мне стало совершенно ясно — утешения ему не требовалось. Он просто не понимал опасности своего положения.
Весело напевая что-то себе под нос, схимник зажигал разноцветные стеариновые свечи в стеклянных подсвечниках на тонких прозрачных ножках. Они стояли на заваленной всяким хламом узкой и высокой подставке поперек прохода, преграждая нам путь к аналою. Впрочем, проходить глубже и не требовалось, поскольку даже широкоугольный объектив моей «мыльницы» на таком небольшом расстоянии почти ничего не мог взять в кадр. Чтобы выбрать удобную позицию для съемки, мне пришлось отступить вплотную к двери. Наконец, отшельник, поправив схиму, застыл у иконостаса слева от Царских врат. Но как только я поднял фотоаппарат, он жестами остановил меня, указывая пальцем вверх, на паникадило.
— Вот, смотри: здесь я повешу твои колокольчики. Кстати, ты не забудешь про них?
— Нет, нет. Обязательно вышлю, как только вернусь в Москву, — успокоил я схимника.
Об афонском обычае раскачивать хо́рос [17] и паникадило во время праздничных служб мне было хорошо известно. Специальной палкой с крючком на конце экклесиарх [18] заставлял огромный хорос с горящими метровыми свечами совершать вращательные движения в горизонтальной плоскости, насколько это позволяли цепи. Они же играли и роль пружин, возвращая хорос в обратную сторону. После того как тот начинал совершать маятниковые движения в горизонтальной плоскости, экклесиа́рх принимался за висящее в центре хороса паникадило, но его он раскручивал в другую сторону так, чтобы вращение было в противофазе вращению хороса. Однако о том, чтобы вешать на хорос или паникадило колокольчики, я не слыхал никогда. Безусловно, это было авангардным изобретением нашего отшельника, у которого и паникадилом-то служила весьма странная люстра со стеклянными подвесками.
Получив подтверждение прежнему обещанию прислать колокольчики, схимник успокоился и в бравой позе застыл, наконец, у иконостаса. Мне удалось сделать два удачных кадра, которые вскоре по приезде в Москву вместе с другими фотографиями старца и тремя валдайскими колокольчиками я отослал на Афон. Немного позднее один из паломников, побывавший в келье схимника, рассказывал, что был немало удивлен, увидев в церкви прикрученные проволокой к хрустальной люстре валдайские колокольчики.
Незаметно пролетели три года после нашего возвращения с Афона. И вот однажды я с горечью узнал от одного из карульских монахов, навестившего нас в России, печальный эпилог истории прельщенного отшельника. Последующие события, как оказалось, разворачивались довольно быстро, и начались они с пожара, который случился в келье старца уже после нашего отъезда со Святой Горы. Всем своим посетителям схимник непременно рассказывал удивительную историю о том, как бесы сожгли его келью. Однажды у него на глазах из трещины в скале вышло пламя и подожгло все деревянные перекрытия и перегородки в помещениях. После пожара от построек кельи остались только почерневшие бетонные стены. Отшельник пытался кое-что восстановить, но до зимы ему удалось совсем немного: прокопченными кусками железа он смог покрыть крышу лишь над одной узенькой каморкой. Для того чтобы железные листы не унесло ветром — придавил их камнями. Маленькое окошко затянул целлофаном — так и зимовал без печки, кутаясь в рваные одеяла.