Право досадно даже, что чужой человек знает более нас, что происходит в нашем же собственном сердце. Это проливает необыкновенный свет на природу нашей внутренней жизни. Как мы ни оберегаем себя, как ни замыкаемся в самих себе, сознание наше не непроницаемо, – оно ускользает от нас, и не принадлежит нам; и, если необходимы специальные обстоятельства для того, чтобы другой захватил и завладел им, то верно также и то, что в нормальной жизни наше «внутреннее я», как называют его с той глубокой интуицией, которую часто можно найти в этимологии слов, есть нечто, подобное форуму, духовному рынку, куда большинство имеющих дело приходят и уходят, как им угодно, разглядывают и выбирают истины по-своему, и гораздо свободнее, чем мы могли это думать до сегодня.
Но оставим этот пункт, который не является предметом нашего этюда. Что хотелось бы мне разобрать в предсказаниях Юлии, так это участие неведомого, чуждое мне самому. Пошла ли она дальше того, что я знал? Не думаю. Когда она говорила мне о счастливом исходе дела, то это был в сущности предполагаемый мною исход, который мог, пожалуй, удовлетворить эгоистичную и грубую часть моего инстинкта, хотя моя воля, верная элементарному долгу, и решила скорее всем пожертвовать, чем расстаться с этим долгом и предпочесть ему несчастное личное торжество. Замечательно поэтому, что в сообщениях такого рода тайный голос инстинкта слышится гораздо яснее, чем голос самой решительной воли. Так же точно, когда она возвестила мне о смерти противника, она только открыла тайное желание того же самого инстинкта, одно из тех подлых и постыдных желаний, которые мы скрываем от самих себя, и которые не могут возвыситься до нашей мысли.
Предсказание было бы в действительности лишь в том случае, если бы, сверх всякого ожидания, вопреки всякому вероятию, вскоре произошла эта кончина. Но и в том случае, если бы она вскоре произошла, я не думаю, чтобы пифия проникла взором в будущее, но в меня, в мой инстинкт, в мое бессознательное существо, которое предвидело событие, с которыми тот был связан. Она прочла бы во времени не совсем так, как бы во всемирной книге, где записано все, что совершается, но посредством меня, через меня, в моем особом, созерцании, и только перевела бы то, что мое бессознательное чувство не могло открыть моей мысли.
То же было, я думаю, и с теми двумя особами, которые пошли спрашивать у нее. Та, которой она предсказала смерть друга, имела, вероятно, несмотря на уверения, даваемые дружбе разумом, внутреннее, естественное и неотразимое убеждение, хотя энергично подавляемое, что больной умрет, и это-то убеждение открыла сомнамбула среди сладких надежд, пытавшихся заглушить его. Что же касается до второй, неожиданно нашедшей затерянную вещь, то трудно знать достаточно точно состояние чужого ума, чтобы решить было ли здесь ясновидение или просто воспоминание. Тот, кто потерял вещь, разве совершенно не знал, где и при каких обстоятельствах потерял ее? Он утверждает, что да, что никогда не имел об этом ни малейшего понятия, наоборот, был убежден, что вещь не потеряна, но похищена и что он не переставал подозревать одного из своих слуг. Но возможно, что, помимо его разума, его бдительное внутреннее существо обратило на это внимание, а бессознательная и словно дремлющая часть его самого отлично заметила и помнила место, куда была положена вещь. Тогда, не менее удивительным чудом, однако другого рода, ясновидящая рассказала и пробудила тайное и почти животное воспоминание и вывела на свет сознанья то, что он тщетно старался воспроизвести в своей памяти.
Можно ли сказать то же самое о всех предсказаниях? Пророчества великих пророков, предсказания сибилл и пифий, довольствовались ли тем, что отражали, истолковывали и возвышали таким образом до мира вещественного инстинктивную проницательность индивидуумов или народов, которые им внимали? Пусть каждый удовлетворится ответом или гипотезой, которые подскажет ему его собственный опыт. Я дал вам свое объяснение просто и чистосердечно, как это необходимо делать, говоря о вопросах природы[4].
Повторяю, почти невероятно, чтобы мы вовсе не знали будущего. Мне представляется, что мы стоим с ним лицом к лицу, как и с забытым прошлым. Мы могли бы попробовать вспомнить о нем. Некоторые факты дают нам понять, что это не невозможно. Надо было бы изобрести, или вновь отыскать путь к этой памяти, которая опередила нас.