Говорила мама:
— Холод собачий! Ветер валит с ног. Сегодня было минус десять. Завтра будет еще холоднее. Будет мороз.
Как всегда, когда она говорила о погоде, она была раздражена. Она подошла к окну и задвинула тяжелые старинные шторы на ватине. На подоконниках лежали подушки, перед дверьми были устроены заслоны из старых одеял, половиков и вышедшей из употребления одежды.
— Дует! — продолжала она. — Ранней весной, когда самый холод, противная сырая погода, они начинают экономить топливо. Я звонила в ЖАКТ.
— Припугнула их, — засмеялся отец.
— Я замерзаю!
Володя закрыл крышку рояля, раздумал исполнять «Подмосковные вечера» и «Журавлей», из которых состоял его репертуар.
Теперь он сидел и зевал во весь рот. При его стремлении держаться по-джентльменски, одеваться по-джентльменски, немного отставая от моды, носить грубые коричневые ботинки с круглыми носами и свитер ручной вязки, при таком англоманстве его зевание выглядело странно. Очевидно, это была реакция на то, что он ломал свое естество простого, даже простецкого парня.
Ванная сообщалась узким дверным проемом без двери с маленькой комнатой — темнушкой, где стояли кровать и платяной шкаф.
Раньше ванну топили дровами. Считалось, что вода, нагретая дровами, лучше воды, нагретой газом. Но жизнь шла вперед, и в ванную поставили газовую колонку. А та колонка, дающая мягкую изумительную воду, была продана миниатюрному красавчику, исполнителю эстрадных песен.
С тех пор мы следим за успехами певца и, когда он появляется на экране телевизора, вспоминаем про колонку.
Я сижу в ванной, синий газовый огонек колышется над головой, он никогда не выключается.
На стене висит деревянная полочка с бутылками, лекарствами и мылом. Там же старенький, за всю жизнь единственный бритвенный прибор отца. Коробочка с тугой крышкой, в которой лежит бритва «жиллет», купленная, наверно, еще до первой мировой войны, предмет зависти Володи, у которого могли быть английские ботинки, и английские поплиновые рубашки, и английское произношение, а такой старой бритвы никогда не будет. Я любила вещи отца еще потому, что их всегда было мало. Но мне хотелось добавить ему разных рубашек и галстуков, всего того, что теперь имеют многие мужчины и без чего он всю жизнь обходился. Пальто он носил, перешитое из военной шинели. Перешивал фронтовой друг отца, портной Меленчик. Меховой воротник пришил в подарок. Снять его поэтому было нельзя.
Скрипит старая кровать с шарами и металлической сеткой. Отец пришел в темнушку побеседовать со мной.
— Что у тебя слышно, доча? — спрашивает отец.
— Большие надежды возлагаю на лекции, — отвечаю я.
— За лекции я спокоен. К этому у тебя способности. Помнишь свой доклад о Дизраэли?
Это из легенды, он в этих легендах тоже погряз.
— Когда это было, папочка?
— Было. Тьфу, ч-черт, какая кровать неудобная стала…
— Надо ее выкинуть.
— Да нет, она еще ничего.
Я смеюсь. Все годится, только бы поменьше перемен, поменьше беспокойства.
— Скажи, — спрашивает отец, — чего там Надька плачет?
— Разбитое сердце. Тебе ее не жалко?
— Я вообще не хочу, чтобы мои дочери выходили замуж.
— Мальчика такого хорошего может уже никогда не быть. Тебе не понять. Поэтому не хочется с тобой об этом говорить.
— Я не прошу, — отвечает он, — о любви не говорят, о ней все сказано.
— Во-от вы где спрятались, — слышится голос Володи.
— Володечка пришел! — кричу я.
Я сразу узнаю, когда он не притворяется. Он садится на складной детский стульчик в темнушке, я представляю себе, как он подбирает длинные ноги.
— Секретничали? — спрашивает он.
— Придумал тему?
— Современная Германия. Там богато.
— Не хочу.
— Выучи датский, бери Данию. Бери Норвегию. Это страна! Там все хорошее. Кроме климата. Да и климат не такой плохой. Близкий к нам.
— Я подумаю… насчет климата, — мне сразу надоедает эта болтовня. Я вспоминаю, что Монин поступал в аспирантуру уже со своей темой.
У меня в комнате Володя сказал:
— Я тебя теперь совсем мало вижу.
Я промолчала.
— Мы ведь договорились, что, если один из нас разлюбит, он сразу скажет? — проговорил Володя медленно.
— Ты хочешь сделать заявление?
— Я нет, может быть, ты? — спросил он.
Грустно это прозвучало. Надо было пошутить, но не вышло. Не всегда это выходит.
Первую лекцию меня послали читать на молокозавод. Я ехала трамваем и размышляла о том, что в обеденный перерыв рассказывать уставшим людям о Гоголе совсем не нужно. Да и кто захочет слушать? Я совершенно забыла о десяти рублях, которые станут моими в результате. До сих пор я не думала, как будут доставаться эти десятки.
И вот я стою в проходной завода и протягиваю в окошечко путевку, и мне выписывают пропуск. И приветливая женщина средних лет в белом халате встречает меня.
Женщина спрашивает, бывала ли я раньше на молокозаводе, видела ли, как делают глазированные сырки.
— Мы покажем и угостим, — обещает она.
Восемь работниц сидят, пьют молоко с булками, одна вяжет — мелькают спицы, другая дремлет.
— Николай Васильевич Гоголь родился двадцатого марта тысяча восемьсот девятого года в местечке Сорочинцы, Полтавской губернии, в семье помещика… — начала я.
