Он спускался, задумавшись, и не видел никого и, наверно, думал, что его никто не видит. Это было заблуждение, потому что в Публичной библиотеке все видят всех. Он медленно переставлял длинные ноги в бесформенных брюках. Гёттингеном, тенистыми дубовыми рощами, тяжелыми пивными кружками, голубоглазыми служанками, девятнадцатым веком и не пахло. Он был в обычном своем балахоне серо-зеленого цвета и спускался по лестнице, как усталый рабочий после смены.
Я все время ощущала несправедливость случившегося и стыд, хотя я не была перед ним виновата, перед собою только. Что не любила филологию, что не любила Володю. Что меня больше не любил тот мальчик.
Надо, наверно, было подойти к Монину и все объяснить. Но ему это было не нужно.
Монин прошел и не заметил меня.
Иногда я думала, что лучше было бы пойти учиться в медицинский институт. Я держала при себе эту возможность, как выход из тупика, как ампулу, зашитую в воротнике. Изучать пухлый справочник рецептов, назначать горчичники и пирамидон, который всегда пирамидон. Но я не имела права опять становиться студенткой — отец устал тянуть семью, надо было думать о том, как ему помочь.
Я готовила две лекции для Городского лекционного бюро. Если эти лекции получатся, если они понравятся и так далее, то каждая прочитанная лекция — это десять рублей.
Приготовить лекции оказалось много проще, чем выбрать тему для научной работы.
Выбором темы для моей диссертации по вечерам занималась вся семья.
Мама была за Францию.
Она говорила: «Я всегда мечтала туда поехать». Я чувствовала себя виноватой перед нею за то, что она там не была.
— Хотите знать мое мнение? — с чувством спрашивал Володя. — Тогда будем рассуждать логично…
— Только не слишком длинно, — вставляла я.
— Не хотите, не надо, — обижался Володя.
Я говорила «надо», и он сразу переставал обижаться. Я ему подмигивала: дескать, не робей, хотя он понятия не имел, что значит робеть. И начинал поучать:
— Таня жертва обыкновенной человеческой жадности, вполне простительной. Это хорошая жадность, как бывает хорошая зависть. Уместно вспомнить также русскую пословицу: «Владеет городом, а помирает голодом». У девочки разбежались глаза. Она должна сокращаться кругами, по очереди отбрасывая страны и эпохи. Действовать методом исключения, пока не придет к тому, единственному, что нужно ей, но не только ей…
— Умные речи приятно слушать, — хвалил мой дорогой папа со своей простоватой обаятельной усмешечкой, к которой не придерешься.
— Францию отбрасываем сразу, ибо французский язык она знает немного лучше, чем ваш Митя.
А Митя был тут как тут, сидел на столе и все слушал, дьявольский кот, мотал на ус. Я глянула, не обиделся ли он, что про него сказали, будто он не знает французского. А про него так говорить нельзя.
— Митенька, — спросила я, — может быть, ты советуешь мне заняться сиамской литературой?.
Отец рассмеялся.
— Францию жаль, — сказала мама.
— Не жаль, — ответил Володя, — Кстати, вы сами можете спросить вашу дочь, каких специалистов на ее кафедре больше всего.
— Французских, — ответила я.
— Английских, — сказал Володя. — На всех кафедрах такая картина. И по Союзу в целом англичан уже некуда девать.
— Что вы предлагаете, Володя? — спросил отец. — Неужели Германию?
Мое терпение иссякало, уходило от меня с каждой новой репликой.
Я тихонько встала и вышла из-за стола. В сущности, я им и не нужна была, они прекрасно могли обсуждать все это без меня.
Я заглянула к Наде.
Она и ее черноглазый мальчик сидят тихо.
— Ссоритесь? — спрашиваю я.
— Она, — отвечает мальчик.
— Он, — говорит Надя.
Они похожи друг на друга до странности, только один мальчик, а другая девочка. И на девочке мой острый глаз отмечает знакомую, не так давно мной купленную серую юбку в складку.
То, что происходит с ними, происходило со мной. Они уже взяли в руки ружья и, видно, постреляли всласть, сейчас сидят, считают попадания.
— Пошли бы погулять, — предлагаю я, — без воздуха живете.
— Мы изучаем друг друга, — сообщает Надя.
— Да, — подтверждает мальчик почти беззвучно, — изучаем.
— Перестаньте, вы друг друга давно изучили. Вы сейчас все уничтожаете. Потом будете жалеть.
— Не будем, — шепчет мальчик.
— Еще недавно вы прибегали из школы и плясали в прихожей. Папа говорил: «Двойки пляшут», и это было так хорошо…
— Кончено, — шипит Надя, — это было не так хорошо.
— Это было, кажется, в прошлом веке, — заявляет мальчик с надрывом. — Во всем виновата она.
— Что она сделала? — спрашиваю я, хотя хорошо представляю себе, что она могла сделать.
— Извините, — наклоняет мальчик свою маленькую курчавую голову, — я не хочу об этом говорить.
— А почему? — кричит Надька. — Давай говори. Только все говори.
— Не надо, — прошу я, — я знаю. Не так посмотрела, не то сказала. Улыбнулась или, наоборот, не улыбнулась. Мне неинтересно. Все знаю. Гуд бай.
Все повторяется, и эти похожие друг на друга, как брат с сестрой, тоже сделают все по-своему и как можно хуже. Дай им бог хоть школу окончить.
А в столовой продолжали беседовать.
Володя отъехал от обеденного стола и подъехал к роялю, открыл крышку, приготовился помузицировать.
