- Нет, - вынужден был признать Эдик. - Но…тем не менее. Пытки бывают разные. И этот ваш косяк простить трудней всего…даже не знаю…
- Это не мы…- заныл Макаров, - гадом буду…он с ума сошел.
- Все равно, это ваш косяк, - отрезал Эдик. - Вы мне в душу плюнули. Я тут стараюсь, блин, для российской культуры, а вы…
- Ну, что вы еще хотите? - уныло спросил Макаров.
- Не перебивайте. Так вот, я тут стараюсь, стараюсь, а меня, как последнего бомжа…разве не обидно?
Макаров молчал, и Эдик успокоился.
- Короче, я хочу восстановить самоуважение, понятно? В общем, организуйте мне орден. И чтоб не какой-то там второсортный…
- Орден? - обрадовался Макаров. - Да какой разговор! Что ж вы сразу не сказали? Вам какой?
- Чтоб сверкал. Брюликов побольше…
- Андрея Первозванного - пойдет? Дорого, но я лично сделаю. Организую, во что бы то ни стало.
- Ну, этот пойдет, - решил Эдик. Название явно знакомое, значит орден достаточно ценный. - А вы сумеете?
- Ну, еще бы…- самодовольно сказал Макаров, - президент России, как вы знаете, из Питера. К нашему мнению прислушивается… Буду счастлив возместить, так сказать, ваши моральные потери. Пытки…кто бы мог подумать? Примите наши извинения за этого…ну, что с прокурора взять? Мы его оттащим от вас, уже на днях, отвечаю. Это все?
- Надеюсь. - Эдик хмыкнул. - Сначала посмотрю, как вы сумеете вырвать меня из его пасти.
- Не беспокойтесь, ха-ха…сам выплюнет…- заверил Макаров. - Вы не знаете, как я рад, что мы договорились, наконец.
- Я тоже, - вежливо сказал Эдик. Он сомневался, что прокурор так легко выпустит его, но Макаров оказался прав. Буквально через два дня дело у следователя Прокуратуры забрали в ФСБ и тут же закрыли за отсутствием состава преступления, однако эти два страшных дня дались Эдику очень дорого. Прокурор где-то раздобыл японский цифровой квадрофон и очень качественные, под стать "вертушке", записи садиста. Увидев в комнате для допроса расставленные по углам звуковые колонки, Эдик вдруг пал духом. Он уже настроился на свободу - но кошмар застенка грозил только усилиться. Ему не пришло в голову, что судебная машина неповоротлива, и отданная команда не сразу дойдет до исполнителя. Конвоир как обычно приковал его к железному табурету и ушел.
- Ну так как? - жизнерадостно спросил прокурор, чисто выбритый и наодеколоненный. - Будем признаваться или будем запираться, гражданин Поспелов?
Прокурорские пальцы, чуть помедлив, выпустили авторучку и переместились к кнопке включения на японской сверкающей звуковой машине, и Эдик впервые пожалел о том, что отказался от присутствия на допросах своего адвоката. Чума бы мигом просек, как действует на Эдика музыкальный фон допроса, и нашел бы способы заставить прокурора прекратить посторонние шумы. Музобоязнь - язва, а их нормальные люди скрывают. Эдик нормальный. И потому даже от адвоката стремился скрыть свое сумасшествие, точнее - аллергию на Распроповича.
Палец прокурора уперся в кнопку, и Эдик не выдержал:
- Будем признаваться, хорошо.
- Наконец-то. - Троекуров некоторое время удивленно и подозрительно вглядывался в лицо пленника, поигрывая пальцем на кнопке, и Эдик торопливо сказал:
- Я признаю, что продал весь Российский музей, часть Третьяковки и Эрмитажа, правда, пока маленькую часть…к сожалению…
- Погодите, я запишу, - прокурор взял ручку, придвинул бумагу. - Подробнее, с именами, датами… Нет, лучше, если вы сами запишите свои показания. И почему - к сожалению?
- Тогда бы меня вообще не посадили, - сказал Эдик. - Я хапнул слишком мало. Но я исправлюсь.
Прокурор озадаченно сдвинул брови.
- Так вы будете писать?
- Нет. И подписывать ничего не буду. Меня все равно выпустят, - выпалил Эдик, обозлясь на самого себя. - Я бы давно был на свободе, если б не вы. Разве вам мало предлагал Чума?
- Значит, послушаем музыку, - прокурор усмехнулся. - Должен же хоть кто-то в Прокуратуре быть неподкупным.
Музыка, хлынувшая из шести динамиков сбила с табурета Эдика не хуже взвода омоновцев, под невидимыми ударами которых его бы трясло и корчило точно так же, как от убойной этой музыки. Подлый прокурор закрыл глаза и наслаждался, или вид такой слепил, но Эдик все равно этого не видел, его рвало желчью и корчило. Когда на губах запузырилась пена, а хрипы вклинивались в смычковые трели слишком явственно, прокурор выключил виолончель и сухо спросил:
- Будем говорить? Или послушаем музыку?
- Я - росток новой жизни…- прохрипел полубеспамятный Эдик, - за мной стоит Христос…
- Значит, музыка, - прокурор снова нажал кнопку. Он явно не понимал, что имел в виду Эдик. И в конце допроса, уже в спину Эдика, которого уволакивали под руки два конвоира, посоветовал не косить под сумасшедшего, изображая из себя Иисуса Христа. Поэтому Эдик на последнем пыточном допросе попытался в отчаянии объяснить, глядя остановившимися глазами на палец прокурора, ласкающий музыкальную кнопку.
