Эдик огляделся. Степь, пыльная степь — волны травы до горизонта, да курганы горбятся, тоже до горизонта…с размахом предки кладбища строили. До слуха донесся слабый хлопок и гул. Со стороны соседнего кургана. Это работает полковник. Тоже обрушивает вскрытые бомжами курганы. Занят делом. Эдик вспомнил опасения майора Гольцова и усмехнулся. Все так привычно…глупости все это. Олигарха освободят, и операция «Ежик в тумане» продолжится. Словно иглы выросли и еще вырастут золотоносные курганы, и уже скоро Андрей Ростовцев «сядет» на этого ежа и завопит миру о новом пласте скифской и, значит, российской культуры. Ну, пусть вопит…хотя сам Эдик придерживался мнения, что рост культуры, ее величие состоит вовсе не в кучах старья в пыльных подвалах музеев, а в производстве все новых и новых куч этого старья. Надо расти, двигаться вперед, спихивая эти кучи тем чокнутым, кто готов их купить. И дело не в возрасте старья — любая новая вещь, появившись на свет, мгновенно становится старой, уже старой! Главное — творчество, созидание нового, пусть это в данном случае и будут кучи старья. К творчеству способны только личности, которые смотрят вперед, а не назад, и не цепляются за старое, как эти придурки-коллекционеры. К сожалению, личности сдергивают на запад…пока дело обстоит именно так — и в области культуры тоже. Все российские художники, более-менее крупные, живут за границей, и денежку там сшибают — в России их и не видят. Ну, ничего, отдел «К», который час назад создал Эдик, вновь вернет стране и цель, и ценность, и вернет, значит, обратно этих людей. Они поверят. Вернуться. Прошлое — в наших руках. В руках а. От перспектив захватывало дух. Создание новой истории России потребует много усилий. Надо осветить в произведениях писателей и художников, в спектаклях и кинофильмах весь тот Великий Путь, что проделали Россы. Кстати, скифы — тоже родичи и предки, значит, надо и их историю создать. Конечно, новый взгляд сейчас замалчивается, да и потом критика со стороны ученых неизбежна, однако эта мелочь — у ученых критиканов, приверженцев старого, денег нет, чтобы опровергнуть факты, которые представит Ростовцев и создаст Эдик. И если они хотят трескать хлеб с маслом, сыром, колбасой и черной икрой, то им придется защищать и поддерживать новую теорию происхождения Руси. Очевидно, что препятствий — со стороны людей — нет, и не будет. В принципе, им плевать, кто там до них ковырялся в их земле, и кто будет ковыряться после. Эдик верил людям и потому не сомневался в своей победе. Спорить не будет никто. Ожидая Онищенко в таких вот благостных мыслях, Эдик почувствовал голод. И жажду — уже несколько часов не пил, не ел. Надо перекусить.
Эдик дошел до джипа, что стоял с другой стороны кургана. На заднем сиденье обнаружил большую черную сумку. Забравшись на сиденье, расстегнул молнию, сунул руку, достал банку тушенки, потом бутылку с водой, краем глаза зацепил в глубине что-то необычное, пригляделся — брезентовый сверток. На ощупь — странно упругий. И Эдик из чистого любопытства, заметив лямочки, развязал брезентовый мешок и сунул туда руку — и в тот же миг острая боль пронзила кисть. С воплем выскочил из машины, стряхнул с руки мешок — и черная змея, висящая на кисти, взвила в воздухе злобные кольца. Попытался схватить, но гадина отцепилась сама, упала в траву и исчезла — только торопливое, еле слышное шуршание выдавало ее путь. Некоторое время Эдик стоял, не в силах сообразить, что делать. На кисти, с боку, виднелись две черные точки, откуда выступило, словно нехотя, по капельке крови. Место укуса болело все сильней. Вспомнив про сыворотку, торопливо достал один за другим два шприца, закатанные в пластик, и вколол их, один за другим в плечо и предплечье, прямо сквозь ткань. Затем принялся высасывать яд из ранок, лихорадочно вспоминая, что еще нужно сделать при укусе. Да, побольше питья! Взял так и лежавшую на сиденье полуторалитровую «бомбу» с шипучкой, и выпил почти всю, несмотря на противный химический привкус. Пальцы вдруг странно и резко ослабели, разжались сами собой, и пластиковая бутылка упала в траву. Страшная слабость наваливалась, словно свинцовое душное одеяло, и Эдик рухнул на четвереньки, извергая изо рта пенную струю рвоты. В глазах стремительно потемнело, лицо ткнулось в мягкую, пыльную траву, и Эдик потерял сознание.
…Мыслей не было, только безграничное удивление своей беспомощностью. Чтобы двинуть рукой, требовалось нечеловеческое усилие воли. Он лежал, словно парализованный, затылком в траве, тупо наблюдая на синеве белые клочья, и осознавал только, что правая рука лежит в костре, и ее надо вытащить, пока он не сошел с ума от дикой боли. Появление на фоне синевы чьей-то рожи не вызвало поначалу никаких эмоций Ии воспоминаний. Но спустя несколько секунд осознал, что рожа знакомая, и рожа эта — улыбается с сожалением. Эдик вдруг все вспомнил. Онищенко. Укус гадюки. «Ежик в тумане».
