В этом пыльном древнем захоронении во время работы особенно хорошо думалось. Ясно. Все виделось очень ясно — и прошлое, и будущее. Эдик вынимал золотые предметы, устанавливал на предназначенное место, сверяясь по схемке только из тщательности — он помнил наизусть, где что должно лежать, вплоть до брошенных в пыль монет. Он редко читал газеты, почти не видел телевизионных передач, но информация оттуда все равно доставала — через других людей. Трудно не замечать воды, если в ней плаваешь. Переоценка исторических ценностей казалась ему дикостью. А переоценкой занимались все, кому не лень. Эти переоценщики, по сути, плевали в свою рожу. Если Сталин бесчеловечный изверг, тиран, палач и прочее, то кто тогда народ, который его так долго терпел? Рабы? Ублюдки? Кто ты сам тогда, переоценщик? Потомок ублюдков? Быть не может. Тот тяжеленный и страшный железный каток, который во время второй мировой вкатал в землю половину Европы, вспахал всю историю, все карты и рубежи стальным лемехом своего плуга — состоял из придавленных рабов? Быть не может. Беспощадность и твердость вождя лопнула бы мыльным пузырем, не встречая в народе готовности поддаться этой беспощадности. Потому что они ему верили. Это было единство, как и вся прошлая история — и переоценивать ее на свой манер — просто дикость. Прошлым можно только гордиться. Эдик не собирался переоценивать историю своей Родины. Он собирался еще сильнее гордиться. Он не собирался врать. Наврано уже давно и без него. Он собирался открыть истину. Настоящее. Он чувствовал его. Ложь началась еще с так называемого татарского нашествия, а потом ложь только усиливалась, пока не привела к теперешнему краху страны. Эдик чувствовал ложь. Он всегда был свободен. Как и его предки, которые создали его страну. Истина в этом.
Эдик работал тщательно. Наконец, вытащил последнюю вещицу — золотой обруч, украшенный орнаментом и бережно одел его на пробитую голову своего предка. Проверив все еще раз и тщательно осмотрев место работы, Эдик вздохнул. Оставалось только запечатать могилу, обрушив известняковые плиты перекрытия. В щель на низком потолке Эдик осторожными ударами молотка загнал длинное сверло. В полученное отверстие вставил небольшую динамитную шашку с бикфордовым шнуром и закрепил сухой глиной. Загруженным до предела плитам хватит и меньшего толчка, чтобы они лопнули, обрушив в могилу массу песка и земли. Ничего, чуткие пальцы археологов восстановят смытые украшения. Эдик приложит все усилия, чтобы эта коллекция оказалась выставленной в Российском музее.
Собрав весь инструмент, Эдик двинулся к выходу. Курганы — штука ненадежная, лучше не задерживаться здесь. Порой археологи находили внутри скелеты заваленных грабителей.
Выгрузившись снаружи от лишнего, он огляделся. Полковника поблизости не было. Обычно взрывные работы проводил именно он, считая, что сделает «зачистку следов» качественнее. Эдик решил его не ждать, прихватил еще три динамитных шашки, вернулся в штольню. Их установил равномерно по всей длине прохода, крайнюю — всего в паре метров от выхода. Дойдя до могилы, он в последний раз посмотрел на дело рук своих — вид захоронения просто роскошный, так примерно его и сфотографируют после раскопок скифа по имени Склиф, и вынул две зажигалки, скрученные скотчем. Поджег метровый шнур, свисающий с потолка, и быстрее к выходу. Потом вспыхнул второй, третий шнуры, наконец, последний, и Эдик торопливо выскочил на волю. Едва вышел, в спину ударила воздушная пробка от взрыва в могиле. Последний салют древнему герою…Остальные заряды вскоре гулко лопнули почти одновременно — на месте штольни, когда осела пыль, виднелась лишь свежая земляная осыпь. Вот и все.
