— Невезучий ты, Эдуард, — донесся негромкий голос полковника. — Я ведь договориться хотел с тобой. Гадюка — это так, на крайний случай. Но ты сам все решил. Значит, не судьба. Извини.
Лицо полковника исчезло. Эдик осознавал, что его тащат куда-то, как мешок, волокут по траве, поднимают, куда-то пихают…но сознавал каким-то краем сознания, безразлично. Сознание возвращалось постепенно, как рассвет, вместе с возможностью шевелиться, двигаться…Он лежал на боку, гудел мотор, трясло и подбрасывало, резко пахло блевотиной. Наконец он сообразил, что валяется на заднем сиденье джипа, который куда-то мчится. Левая рука висит, тянется вверх, за что-то зацепленная, а правая нестерпимо ноет, свешиваясь до пола. Эдик попытался что-то сказать, получилось мычание, в котором угадывалась, к его удивлению, матерная брань.
— Ты что это, очухался? — раздался голос полковника, и машина так резко затормозила, что Эдик чуть не свалился на пол. — Ну, ты живучий. Я думал — все.
— Ты…с ума…сошел… — прохрипел Эдик, пытаясь приподняться. С огромным трудом, но ему удалось сесть…кажется, при помощи полковника. Он уже стоял рядом с распахнутой дверцей и просто внимательно разглядывал Эдика. Правая рука оказалась прикованной наручником к наголовнику переднего сидения — пусть полковник считал его трупом, но выучка чекиста заставила перестраховаться.
— Что ты делаешь? Меня укусила гадюка, — сказал почти внятно Эдик. Мысли медленно всплывали из тумана.
— Укусила, — согласился полковник. — И снотворного ты выпил достаточно. И все живой. Снотворное, положим, ты мог выблевать. Но гадюки тут не чета нашим подмосковным. Или молодая попалась?
— Зачем… — Эдик не нашел больше слов. Все ясно и так. Эдик окончательно пришел в разум.
— Уже соображаешь? Ладно. Раз уж оклемался… — Губы Онищенко вызмеила усмешка. — Ты все равно умрешь, Эд. Жаль, что ты полез в мою сумку. Хотел я с тобой договориться. Была такая мыслишка. А что делать? Этот чертов Гольцов… — Лицо полковника помрачнело. Помолчав, он сказал в полураздумьи: — Наверное, ты прав…все дело в недоверии. Все наши беды в нем. Это как пожар, от одной искры. Я же терпел, Эдуард. Я держался…больше полугода, когда Хуторковского посадили. Неопределенность — тяжелая штука. Деньги на «Ежика» приходилось зубами выгрызать…но я держался…мы же всю зиму работали, Эд, и всю весну…только на одной вере…Этот Гольцов не оставил мне выбора. Он потребовал взять его в долю, под пистолетом потребовал. И отказ был невозможен — он бы меня попросту убил. Он не верил мне. Ему казалось, что он защищается. К счастью, я был к этому готов, и он попал в приготовленный капкан. Вот как ты с гадюкой и снотворным…
— Степан, ты первым начал… — Голос у Эдика почти восстановился. — Ты же ему покушение устроил…
— Вранье! — полковник поморщился. — Он тебе что угодно мог наговорить, чтобы ты раскололся. Я первым начал? Я просто собирал информацию. Много ли он знает? Ну ладно, чего теперь врать? Может, ты и прав. Ведь жила во мне мыслишка, что все прахом, проект закрыт и…ты пойми, если я его не продам кому-нибудь, то меня заставят его продать…такие, как Гольцов…Я уверен, что за ним кто-то стоял. Может быть, из руководства ФСБ. Я же говорю — это как пожар. Мы не верим друг другу. Я и тебе не верю. Продашь ведь, когда будут про Гольцова спрашивать. И знаешь, что самое пакостное? Нашего «Ежика» и продать-то невозможно. Самому раскапывать, как Гольцов предлагал? Я не сумасшедший. Кому продать? Я не знаю. Вернее, догадываюсь, что наши конкуренты выложат за эту вот карту с курганами — полковник похлопал себя по нагрудному карману, — что-то выложат. Чтобы раскопать эдак по-тихому, без шумихи…, наймут скорее всего, черных археологов…но такое сработает при невероятном везении. Слухи все равно пройдут, про закопанные сокровища…такого не утаить…Чушь какая-то и полная бессмыслица. Все наперекосяк. Мы все заложники своего недоверия.
— Я верю людям, — сказал с трудом Эдик.
— Ты один. Ты погоды не сделаешь. Что за уроды были твои родители? Мы все куда-то катимся, Эдик. Вся страна. Мы просто умираем.
— Я не хочу.
