И Эдик решил, что стоит попробовать. Тем более что косвенно слова олигарха подтверждались ежедневными звонками того эрмитажника Макарова, который качал права за весь Эрмитаж. Тот названивал не просто от злорадства — нет, явно с сочувствием, постоянно предлагая помощь. Эдик всякий раз вежливо посылал назойливого прохиндея. Ну, чем вроде тот мог помочь? «Замолвить словечко нужным людям…»? — да видел бы он прокурора Троекурова в гневе! Такого только танк остановит. Он пытал Эдика музыкой с неумолимостью садиста. Едва увидев слабое место Эдика, он принялся за «музыкальные допросы». Попросту включал магнитофон с записью концертов виолончельной музыки — и начинал свои вопросы. Скоро путем экспериментов Троекуров нашел наиболее действенные пытки — если простую скрипку Эдик переносил, только скрипя зубами, то виолончель вышибала из его лба обильный пот, а тело начинала колотить дрожь, как от озноба. Но самой вершиной пыток был концерт виолончели, причем сольный концерт без оркестра, который смягчал муку, и причем только в исполнении прославленного маэстро Распроповича. Все другие виолончелисты не могли вызвать у Эдика рвоту, судороги и потерю сознания, как этого добивался сольный концерт Распроповича. Эдика приходилось приковывать к железному, ввинченному в пол табурету, чтобы он не катался по полу в разных направлениях, а бился в судорогах возле табурета, когда сваливался на пол, руки в наручниках, нога — к табурету. Прокурор требовал имена покупателей, суммы заплаченных денег, даты, адреса. Он не верил словам Эдика, что все это неизвестно, прокурор знал, что все это можно восстановить, выйти по следам воспоминаний на реальных покупателей и доказательства, и Эдику оставалось только молчать. Нервная система олигарха, до того крепенькая и цельная, начинала расшатываться и трещать. Скрипка воспринималась после недели пыток уже отдыхом, пусть и мучительным, а в конце каждого допроса Троекуров не забывал поставить в мучениях точку концертом-соло Распроповича, после которого Эдика приходилось обливать водой из графина. Эдик едва не умер, и непременно бы умер, если б не истинный дух Россов, в который он верил, и который только и удерживал душу Эдика, истерзанную раскаленной виолончелью, от падения в бездну. Может, он и сломался бы, если б не поддержка и вера в него других людей, не таких злых, как прокурор. Одним из них, если не главным, явился тюремный врач, которого вызвали, видимо, охранники, во время одного из беспамятий Эдика. Осмотрев и послушав Эдика, врач заверил Троекурова, что узник не придуривается. Пена изо рта настоящая. Судороги тоже. Сердце на пределе, работает с перебоями. Врача даже заинтересовало — чем бьет Эдика следователь. Что-то новенькое вроде… Током? Или пакетом полиэтиленовым душите? Скорее все вместе, да? Прекращайте, а то ласты склеит. И музыку можете выключить, все равно арестант уже не в состоянии кричать. Выдав эти рекомендации, врач машинально сам выключил магнитофон, и обессиленный Эдик тут же прекратил биться на полу и пробормотал: — я ничего не знаю… герр официр…
Прокурор поспешно включил магнитофон, и арестанта, поднявшего голову, снова мгновенно закорчило и вспенило. Удивленный такими метаморфозами врач, поразмышляв, на другой день снова пришел на допрос с найденным объяснением такого феномена. Видимо, в детстве маленькому Эдику изрядно наподдали под виолончельную музыку. Малыш настолько еще ничего не соображал, что в головенку все вместе и впечаталось — виолончельные трели вперемешку с сильной болью. Наверное, родители — злыдни. Стегали мальчишку ремнем, заглушая его вопли любимой музыкой. Такой вот сплав в голове. Как у собаки Павлова — ту кормили под музыку, и потом у нее слюни капали от одной только музыки и без всякой кормежки. Этого типа явно долго и сильно мучили, и все под музыку. Отдышавшийся Эдик заверил его, что родители его никогда не били, а прокурор поинтересовался — почему именно Распропович так сильно бьет заключенного? На первый слух, вся эта фиговина виолончельная одинаковая. Сам прокурор отличить не может, а Эдик — с первой ноты Распроповича падает, как от удара.
Врач ответил, что в таких тонкостях может разобраться только психоанализ, причем глубокий, а он — штука очень дорогая, а Эдику ответил, что тот и не может помнить — кто его бил под эту музыку, потому что так уж устроена психика, чтобы напрочь забывать плохое. И выдал прокурору новые рекомендации — без этих темных хитростей просто пинать Эдика, как это делает большинство следователей, или душить противогазом. Дело проверенное, никто еще не умирал, за немногими исключениями.
Но советовал это врач, еще не зная, что Эдик — олигарх и в состоянии не только оплатить дорогущий психоанализ, но и более тонкое лечение, вроде смены половой ориентации. А когда узнал, то сразу прибежал к прокурору, требуя прекратить бесчеловечное обращение с больным арестантом, которого его врачебный долг и клятва Гиппократа заставляют вылечить, во что бы это ни стало олигарху.
