Так прокурор под угрозой жалоб и воплей врача был вынужден выпустить из своих зубьев полузажеванного пленника. Временно, для лечения в тюремной больнице. Врач поместил его в отдельную палату, которую камерой и язык не повернется назвать, даже обои — в розовый цветочек. Там уже стоял, кстати, японский цветной телевизор, но врач быстро согласился, что домашний кинотеатр с экраном метр на полтора куда полезнее для глаз Эдика, а после его выписки — и самого врача. Психоанализ — дело нудное и долгое, на пару недель растянулся бесконечными вопросами и воспоминаниями в полусонном состоянии, поэтому кроме общеукрепляющего лечения в виде усиленной кормежки с вином и фруктами, врач разрешил своим помощникам попутно излечить олигарха от неправильной ориентации. И две юные медсестрички, одна с сержантскими погонами, а вторая — с лейтенантскими, с энтузиазмом, за тысячу баксов в день, взялись своими нежными руками за Эдика и его мужские причиндалы. Этот вид лечения пошел очень успешно. Как это и воспитывается в милиции, сержант и лейтенант долго не верили Эдику, что он не голубой, но даже, убедясь в этом неоднократно, и вместе, и порознь, все равно не верили, и продолжали свое лечение для закрепления успехов. Спорить с ними было невозможно, как со всяким милиционером.
— Ага! — говорила радостно лейтенант, — едва увидел милицейскую фуражку, так и головку поднял? Разве ты не голубой? — Кроме фуражки, сапог и хлыста на ней больше ничего не было, одни округлости и полушария, но возражать Эдик не смел — тогда прикуют наручниками к кровати — и все равно будут лечить.
Психоанализ тоже продвигался, хотя так до первопричины врач и не докопался, прокурор помешал, выдернув Эдика из ласковых лап медсестричек. Но главное выяснил — во всем оказались виноваты демократы. Это, впрочем, и без исследований было понятно и давно всем и каждому, но и олигарху они успели нагадить в душу, и вот каким образом.
Эдик в процессе работы вспомнил-таки, что раньше, еще в школьные годы, виолончельно-скрипичная музыка просто не нравилась. Раздражала. Вселяла беспокойство. Он старался ее избегать, но особых негативов организм не выдавал. Эдик согласился с доктором, что в глубочайшем детстве, видимо, и впрямь испытал сильнейшую боль под музыку, случайно — что-то такое в памяти смутно, но шевелилось — если это шевеление не внушил ему доктор своими вопросами. Может и впрямь поколотили во дворе мальчишки, когда из форточки на улицу выла виолончель. Или собака покусала, предварительно воя по-виолончельному. Доктору видней, в конце концов. Ясно, что с годами в мозгу выросла защитная стенка, которая закрыла боль, но если через стенку неслись виолончельные вопли, организм чувствовал себя неуютно. Но в старших классах — девятом или десятом — защитная стенка рухнула, и вопросы доктора помогли Эдику отчетливо вспомнить тот полузабытый случай, который грянул во время сольного концерта Распроповича на Красной площади. Была обычная пропагандистская акция тогдашнего первого Президента России, с которым этот пиликалка то ли дружил, то ли бабки ковал. Торчал, короче, президентушка от этого контрабаса. И думал, что и избиратель его заторчит. Эдик тогда только-только начал интересоваться торговлей иконами, даже подделывать их еще и не думал, просто перепродавал в свободное от уроков время. Как раз удачно толкнул одну иконку, отметил по молодости это дело стопочкой коньяка, и шел просто себе мимо, ну и на площадь забрел, дуриком, из любопытства, как раз в антракте. Вбурился в народ, и тут этот очкарик вдарил по своему контрабасу своей пилой. Эдик тут же развернулся, зажал уши и попер обратно, но сделал это, может быть, не слишком вежливо, и ребята-демократы, любители Распроповича, малость тормознули. Слово за слово, толчок за толчком — и приверженцы пиликалки и демократии, тоже нетрезвые, поначалу покидали Эдика с локтя на кулак, а потом — и с ноги на ногу. Эдик уже не помнил, как выкатился или выполз с Красной площади, но стенку в голове кулаки-таки разнесли. Неуправляемый трясун начал брать Эдда за глотку при первых же скрипах лаковой бандуры.
