Эдик вовсе не был оторван от прежней деятельности стенами тюрьмы, и потому более-менее точно представлял ситуацию в культурных делах. Не в тех газетных делах, где встречаются какие-то непонятные придурки, совершаются бесцельные визиты и объявляются глупые культурные акции, а настоящих, где бабки делают. Он знал, что у Эрмитажа ничего не получается. Зарубежные партнеры звонили и сюда, и Людочке. Кроме сочувствия и сожаления об ошибке российского правосудия они и по делу звонили. Они верили Эдику, потому что Эдик верил им. И они не верили эрмитажникам, потому что те слишком явно верили не людям, а деньгам. Недоразвитые ребята. И эти типы претендуют на очаг российской культуры, который светит ярче московского? Что тут говорить тогда вообще о российской культуре… Такие мысли пробегали в голове Эдика перед звонком в Питер. Деньгам верить куда проще и легче — вот они, тупые и честные. Это все, что можно сказать. Людям верить гораздо тяжелее. Это требует огромных сил, и готовности терять, в пределе — все потерять. Это тяжело, но если ты атлет, привыкший таскать тяжесть, ты уже не можешь без нее обходиться. Верить людям — это неизбежно терять. Питерцы хотели только хапать.
Христос явно не благословлял этих недоносков. Их предки наверняка были тупыми рабами у монголов и своих бояр. Они цеплялись за свои кладовые, как будто сами их нарисовали, как будто над ними по-прежнему стоит господин, который приказал охранять свои сокровища. Они не чувствовали себя хозяевами своей страны и своих сокровищ. Типичные представители российской культуры. Словом, эти жадины не желали поделиться, в чем всякий раз убеждались зарубежные партнеры Эдика, когда пытались провернуть бабки помимо Российского музея, напрямую с эрмитажниками. Самые такие доверчивые партнеры, готовые поверить даже эрмитажникам.
Так что у питерцев ничего не получалось. Нельзя сказать, чтобы это походило на бойкот. Их вроде и не избегали. И по телефону им отвечали иногда. И факсы ихние иногда не терялись. Да и секретарши директорские только через раз спрашивали, где находится Петербург и кто такой Эрмитаж. Но деньги сделать у питерцев как-то не получалось. Нет, и выставки проходили, и туристы приезжали, так что питерцам по-прежнему хватало на бензин для ихних Жигулей, но вот Линкольн купить или там Роллс-Ройс, на которых ездит вся мировая культурная элита, никак не получалось. Это Эдика на Роллс-Ройсе в аэропортах встречают, питерцев никто не встречал, такси для кого существует? На фиг кому не нужны замшелые питерцы, которые, наверное, и мать родную не продадут, какие деньги не предлагай, в не то что кусочек Родины в виде картины. Недоразвитые, отстали от времени, жертвы застоя. Да и многие зарубежники догадывались о причине злосчастий, упавших на Российский музей, спецы в конкурентной борьбе, которая между Питером и Москвой аж до бойкота едва не дошла. Как иметь дело с такими людьми, которые прибегают к таким нецивилизованным грязным методам, как правосудие?!
Так что Эдик вовсе не собирался валяться у питерцев в ногах. Борьба продолжается. Пусть его зажали в угол. Но он россиянин, чьих предков благословил сам Христос. Он сметет все преграды и вырвется. Питерцев явно благословил только плевок пьяной акушерки в грязном роддоме.
— Эдуард Максимович! — обрадованный голос Макарова звучал с нотками беспокойства, как у нашкодившего школьника. Эдик никогда раньше не звонил по этому телефону, номер которого Макаров напоминал почти при каждом своем звонке. — Рад, что вы, наконец, позвонили. Что-то случилось?
— Вы мне, помнится, помощь предлагали, Александр Ильич, — доброжелательно сказал Эдик. — В решении моей проблемы. Это что, вежливость? Или вы действительно сможете ее решить? Вот что я хотел узнать.
— Бог с вами, при чем тут вежливость. Если я предложил помощь, то это реально. Я привык отвечать за базар. Так вы согласны?
— На помощь — да. Прокурор меня достал. Думал, таких волков больше нет. Где вы откопали такое ископаемое? Или специально на меня прикормили?
— Я вас не понимаю, Эдуард Максимович, — голос чуть растерялся.
— Да бросьте. Я что — тупой? Вы можете оттащить этого быка или нет? Если сможете — то за какую цену?
— Ну, цена прежняя. Мы не пользуемся случаем, чтобы ее взвинтить, имейте в виду. Откройте шлагбаум перед нашими копиями на Сотбис и Кристи, вообще в Европу… ну, вы понимаете. Кстати, мы выставку хотели бы протолкнуть, уже приготовили… вроде вашей знаменитой, в Дъеппе. Копии и оригиналы. Да и вообще… — Макаров замялся, — давайте примемся, наконец, сотрудничать… ну, вы понимаете.
— И это — прежняя цена?
— Конечно, если не мелочиться. Мы же согласны отстегивать вам за… за… все хорошее. Дело только в проценте. Сколько вы хотите? Договоримся, уверен. Сейчас, думаю, надо решить вопрос в принципе.
