Леха рассказал. Оказывается, Леха ее вообще впервые видел. Нет, он видел — в рекламе и в автожурналах, которые забывали на скамейках скверика, но вживую — впервые. Их вроде и в Москве-то еще нет. Их только еще на выставке в Брюсселе выставляли. Последний писк…
Эдик расстроился. Точно, избаловались. От рук совсем отбились. Наверняка, по Интернету купили, оплатив его карточкой и доставку. Наверняка нашкодили. Может, двойку получили, наконец? Или просто из баловства? Выпороть бы обоих для профилактики, но Эдика никогда самого не пороли, и он не представлял процедуры. Да и к чему забивать голову этой мелочевкой? Ну, купили и купили. Едет и ладно. С чего он на мальчишек взъелся? Просто во всем виновато… предчувствие… нехорошее такое…
Эдик знал, куда ехать. Кладбища в Москве расписаны по ранжиру и по чинам. Можно сообразить, где искать народного артиста, а где — судейскую крысу. Вскоре они шли вдоль рядов навороченных памятников и надгробий, частенько с красными звездами на фасаде — знак мента или вояки.
— Это он! — Леха замер, как вкопанный, вскинув указующий на памятник перст. И Эдика передернуло — с надгробия на него тяжело смотрел прокурор Троекуров. — Вот он, хахаль ее. Он что, уже загнулся? Вроде недавно они встречались…
— Это не хахаль, — буркнул Эдик. — Придурок похожий, бывает…
— Да нет, он это… — бормотал Леха, все глядя назад, так что Эдику чуть не за руку приходилось его тащить.
— Да похожий, похожий, — сказал Эдик. — Ну сам подумай, приезжаем на первое попавшееся кладбище — и вот он, уже концы отдал. Так не бывает.
— Бывает же… — согласился бомж, — но похожий мужик у нее.
— Да и хрен с ним, — сказал Эдик, выбрав подходящее надгробие. — Вот он, мой дружок.
Леха тут же смастерил очень скорбное лицо.
Сидя у могилы неизвестного Эдику Калистратова Феди Иваныча, Эдик пытался не показать окружающему миру свое потрясение Танькиным предательством. На этот раз здание его мировоззрения явно дало трещину, и душе Эдика угрожало сползание в пропасть недоверия, где, согласно его же мировоззрению, и обитают души прочих всех россиян. Чего-то туда не хотелось. Все равно придется оттуда выкарабкиваться, потому что без доверия ничего попутного не построить. Выкарабкиваться всегда труднее, лучше не сползать… и Эдик попытался не сползать, пытался понять Таньку, дуру эту, мерзавку, стукачку, которой он ничего плохого не сделал, он это ясно помнил. Или все-таки сделал? Иначе откуда такая ненависть? Может, она и впрямь больная?
