— Я вовсе не пытаюсь косить. Зачем? Скоро меня освободят. Мы оба знаем, что весь Российский музей — подделка, но выводы из этого делаем совершенно противоположные. Я — это новая российская культура. Новая реальность, такая же, как китайский ширпотреб. Я — истина, как Христос, от которой не убежать и с которой бесполезно бороться. Я уже есть. Я — реальность, поймите. Со мной бесполезно бороться, я уже победил. Так станьте такой же новой российской реальностью, возьмите взятку и дуйте на Гавайи. Иначе вы просто обломок ископаемый.
— Если вы — Христос, то я — Понтий Пилат, — сказал Троекуров. — А Понтий Пилат не брал взяток. Вы помните, чем кончил Христос? Вам это нравится? — И прокурор нажал музыкальную кнопку. В последний раз, потому что на следующий день притащенный на допрос Эдик увидел, что аппаратуры уже нет, а стол перед прокурором пустой. Троекуров сидел с каменной рожей, безуспешно стараясь скрыть следы рассеянности.
— Это наша последняя встреча, — сухо сказал Троекуров.
— Музыки не будет? — обрадовался Эдик. Его руки начинали трястись от одного вида Троекурова.
— Не будет. Ваше уголовное дело у меня забрали. Как показывает мой опыт, чтобы благополучно закрыть.
— Не может быть?! — поразился Эдик. — Я же разворовал весь Российский музей, начал потрошить Третьяковку и Эрмитаж…
— Хватит паясничать. Мы оба знаем, что вы — прохиндей, ворюга, аферист, причем настолько крупный, что… — Прокурор замолк, подыскивая слова, и Эдик продолжил:
— …что правоохранительная система России не выдержала моего веса. — Его охватила гордость за себя и за Россию, и прокурор с тоской сказал:
— Сажали и побольше, но давно это было. Раньше наши сети чинили, чтоб ни одна крупная рыбина не ушла… сгнили сети, даже мелочь, вроде организованных бандюг, и те уходят. Пескарей ловим, куда уж удержать такую акулу, как вы. Вы правы, Поспелов. Я взяток не беру, меня и держат за это в прокуратуре. Если кого-то надо посадить, дело поручают мне. И я сажаю — или у меня забирают дело. Ладно. Я привык. Такова сегодняшняя жизнь. Таковы новые правила. Вы не купили меня, вы купили мое начальство. Такое случалось и раньше, и я молчал. Но теперь хватит. Ваше дело я так не оставлю. Вы меня достали. За державу, понимаете, обидно. Эрмитаж вам не продать, Эдуард Максимович. Все материалы уголовного дела у меня, и скоро все газеты… есть же у нас, черт возьми, независимые газеты! — если не наши, то хотя бы зарубежные… пусть через скандал, но я добьюсь нового возбуждения уголовного дела, и уж тогда я тебя раздавлю, Поспелов. Рано радуешься. — Глаза Троекурова горели неземным огнем. — Кто-то должен прекратить растащиловку России.
— Мне по душе ваш патриотизм, — сказал Эдик. — Я того же добиваюсь, только меня другие богатства заботят. Например, эти паршивые картинки, за которые вы меня мучили, рисуют люди, и все эти люди сдергивают за границу и почему-то рисуют там. А уже нарисованные картинки, их тоже люди покупают, но почему-то в Россию эти картинки не везут, а совсем наоборот. Вот какие богатства меня заботят. Поверьте, я тоже патриот. Чтобы возродить Россию, я должен продать Эрмитаж — такова горькая как лекарство истина. Я и продаю. Я ж не виноват, что кремлевские идиоты все делают через сами знаете что. Они выродились за семьдесят лет советской безвыборности и не способны, кроме тупого обезьянничанья, ни на что. Но мы с вами в этом не виноваты. Я действую наилучшим способом, поверьте. Мы союзники. Так зачем топить союзника? Кстати, Понтий Пилат вовсе не считал Христа преступником. Он же предлагал народу возможность помиловать Христа. Возможно, ему за это давали взятку, и он взял, потому что был честным и понимал, что путь лежит через Христа. Так зачем вам злиться? Оставайтесь Понтием Пилатом и порадуйтесь за меня — народ меня простил и освобождает. Умойте руки.
— Приберегите бредни для присяжных — они вам еще понадобятся, — устало сказал Троекуров. — Сейчас я не Пилатом себя ощущаю, а как раз Христом. Это я — путь. Я стою на страже закона. А он говорит, что вы — вор. Видите, как все просто. Вас не народ помиловал, а шкуры продажные в мундирах. Просматривайте газеты. Я такую рекламу организую вам и вашему музею, что вы лет двадцать расплачиваться будете, на лесоповале.
Возвращенный в камеру Эдик долго не мог себя заставить позвонить в Питер. Угроза прокурора показалась серьезной. Парень отчего-то сильно обиделся. Такая антиреклама не нужна ни Эдду, ни питерцам. Да и покупателям, в первую очередь. Прокурор — это проблема питерцев. Надо звонить.
— Что? Он сбрендил, да?! — изумился собеседник. — Он же тихий был. Что случилось?
— Он и впрямь сбрендил, — сердито сказал Эдик. — Я, говорит, слуга закона. Закон превыше всего. Так и сказал. Он сделает нам шумиху. Это точно. Нам это нужно?
— Он кем себя возомнил, козявка судейская! — взревел собеседник. — Богом, что ли?!
