— Я не марксист, — высокомерно заявил Топильцин, — и ненавижу коммунизм столь же сильно, как и он. Среди моих приверженцев нет вооруженной герильи. Должен также сказать, что в наших рядах нет сторонников герильи[17].
— Президент будет искренне рад это слышать.
— Наша новая ацтекская нация достигнет величия, после того как богатеи, нажившие состояние неправедным путем, коррумпированные чиновники, существующее правительство и армейские лидеры будут сметены и уничтожены.
Ривас решил, что ослышался.
— Если я правильно понял, вы говорите о казни многих тысяч ваших сограждан?
— Нет, мистер Ривас. Я говорю о жертвоприношении богам, которых мы почитаем: Кецалькоатлю, Уицилопочитлю, Тескатлипоке[18].
Ривас непонимающе смотрел на своего собеседника, все еще не в силах осознать услышанное.
— Жертвоприношение? — переспросил он.
Топильцин не ответил.
Глядя на его застывшее в экстазе лицо, Ривас наконец понял, что мексиканец не шутит.
— Нет, — воскликнул он, — вы говорите это не серьезно!
— Наша столица будет называться старым ацтекским именем — Теночтитлан[19], — бесстрастно продолжал Топильцин. — Это будет религиозное государство, в котором государственным языком станет науатль. Мы будем управлять жестко, и население, безусловно, будет повиноваться. Иностранные предприятия станут собственностью государства. Только ацтекам по рождению будет позволено жить в пределах его границ. Все остальные будут выдворены из страны.
Ривас был потрясен. Сильно побледнев, он слушал, не пытаясь вставить ни слова.
А Топильцин продолжал:
— Мы не будем закупать в Соединенных Штатах товары и не станем продавать вам нашу нефть. Наши долги международным банкам будут объявлены недействительными, все иностранное имущество будет конфисковано. Я также намерен потребовать возврата наших территорий в Калифорнии. Техасе, Нью-Мексико и Аризоне. Чтобы обеспечить этот процесс, я собираюсь провести многие тысячи своих сторонников через границу с США.
Угрозы Топильцина не могли не произвести впечатление. Находившийся в полном смятении Ривас уже представлял катастрофические последствия.
— Безумие! — в отчаянии воскликнул он. — Президент меня и слушать не станет! Ваши требования абсурдны. Они невыполнимы!
— Он мне не поверит?
— Ни один человек, находящийся в здравом рассудке, не поверит в это.
Подстегиваемый искренней тревогой. Ривас преступил границы дипломатического диалога.
Топильцин медленно встал, окинул американского посланника немигающим взглядом, опустил голову и бесстрастно проговорил:
— Что ж, тогда я отправлю ему послание, которое, я надеюсь, он поймет и оценит по достоинству.
Он поднял руки над головой и простер их к темному небу. В ту же секунду из тьмы возникло четверо индейцев в белых накидках. Они приблизились со всех сторон, повалили впавшего в ступор Риваса и понесли к каменному алтарю, украшенному черепами и костями. Они опустили его спиной на камень, держа за руки и за ноги.
В первый момент Ривас не понял намерений Топильцина, да и в любом случае он был слишком ошарашен, чтобы протестовать. Когда же наконец он осознал, что происходит, было уже слишком поздно.
— Господи! Нет! Нет! — в отчаянии воскликнул он.
Топильцин проигнорировал вопли охваченного ужасом американца. Он приблизился к алтарю и важно кивнул. По этому сигналу один из его людей разорвал рубашку на груди Риваса.
— Пожалуйста, не делайте этого! — молил тот.
Острый, как бритва, обсидиановый нож, казалось, возник в руке Топильцина как по мановению волшебной палочки. Блестящая, отполированная поверхность ножа отражала лунный свет.
Ривас вскрикнул — нож опустился.
Древние статуи взирали на кровавую трагедию с холодным безразличием. Они уже неоднократно были свидетелями столь нечеловеческой жестокости, — правда, происходило это сотни лет назад. Поэтому в их каменных глазах не мелькнуло ни искры сострадания, когда живое, еще трепещущее сердце Риваса было вырвано из его груди.
Несмотря на обилие людей и царящую вокруг него суету, Питт был пленен своеобразной красотой холодного севера. Спокойствие казалось таким полным и всеобъемлющим, что его не нарушали ни голоса, ни грохот машин. Питт чувствовал себя так, словно он один-одинешенек находится в ледяной пустыне в каком-то затерянном мире.
Наступило утро, иначе говоря, все вокруг покрылось серой, полупрозрачной пеленой, в которой даже теней не было видно. Ближе к полудню солнце разогнало ледяную дымку — и небо стало оранжево-белым. Освещенные нереальным, неземным светом скалы по берегам фьорда стали похожи на гигантские могильные камни кладбища, покрытого снегом.
