Несмотря на некоторое смущение, княжна осталась весьма довольна своей выходкой. К сожалению, в ближайшие дни не подвернулось случая, чтобы ее повторить. Из Овруча привезли гроб с останками князя Олега Святославича. Киевляне, взбудораженные и встревоженные, собирались на дороге, толпились на улицах, бежали за повозкой, кипя от любопытства и возбуждения. Даже княжьи дочери не сумели удержаться и отправились посмотреть, как гроб привезут в Десятинную церковь. Тысяцкий Бранемир Ведиславич поставил их на паперть, которую окружил плотным кольцом кметей. Он был совсем не рад любопытству княжьих дочерей, присутствие которых прибавляло ему хлопот в этот и без того маетный день, но спорить не мог. У самого Дочери… Тесный Бабин Торжок так плотно был забит народом, что кметям, сопровождавшим повозку, пришлось прокладывать путь древками копий. Младшая княжна попискивала от веселого ужаса, видя, как к церкви приближайся новый гроб, которым заменили истлевший, а Предслава невозмутимо жевала орешки, которые разгрызал для нее Предибор, кормилец брата Севушки.
— Вот ведь чудные люди! — приговаривал он, выплевывая на широкую ладонь разгрызенный орех и ловко разъединяя половинки скорлупы. — Сами боятся, и сами же лезут.
— А любопытно! — протянула Предслава, принимая очищенное ядрышко. — Хотя и боязно. Прозоровна говорит, надо Богу молиться, мертвец и не тронет.
— Зачем ему нас трогать, он же наш родич! — сказал Севушка, держа наготове ладонь, чтобы в свою очередь перехватить орешек-другой. — Он за нас молиться будет!
— Хоть и родич, а все-таки мертвец! Сохрани матушка Макошь! — проворчала Будениха. — Не дело князь задумал, уж не трогал бы он мертвых костей!
Повозка остановилась, гроб спустили и на руках понесли в церковь. На новой дубовой домовине не было следов земли и тления, но народ в ужасе отшатнулся, кто-то крестился, кто-то хватался за обереги и плевал через левое плечо.
— Ты на меня-то не плюй, я тебе не кутузик! — возмущенно вопил кто-то в толпе.
И вдруг вся толпа содрогнулась и вскрикнула: один из монахов, несших гроб, споткнулся, выронил край, и домовина упала передним концом на землю. Раздался стук, и хотя это было всего лишь дерево, каждый в толпе услышал сухой грозный перестук костей. Поднялся неудержимый крик, толпа закипела, каждый пытался выбраться как можно быстрее, но все только мешали друг другу. Закричали придавленные, женщины на паперти прижались к стене церкви, но войти внутрь им мешал упавший гроб и столпившиеся служки.
Тысяцкий, не растерявшись, бросился вперед и стал отдавать распоряжения. Его кмети сомкнули щиты, будто на поле боя, и отгородили паперть от толпы, но народ давил, нажимал и вынуждал их мало-помалу отступать наверх.
Над Бабиным Торжком стояли непрерывные вопли и крик. Трудно было понять, в чем дело, но само солнце словно бы померкло, и всю площадь накрыла невидимая, однако ощутимая серая тень. Похолодало, неизъяснимый ужас пронизывал каждого до костей; не помнящие себя киевляне устремились прочь от церкви, но, как в заколдованном круге, не могли выбраться с площади. Какие-то невидимые силы словно заключили их в котел, и толпа кипела, бурлила, жала и давила сама себя, не в силах разорвать этот круг и выплеснуться на улицы, спуститься по склону горы на простор. Стало душно, воздуха не хватало, и даже лучи солнца казались какими-то серыми, мертвенными.
— Не бойся, Эллисив, я здесь, с тобой! — вдруг прозвучал над ухом Елисавы знакомый голос, и сильная рука обняла ее, ограждая от напиравших женщин.
Она узнала голос Харальда, но едва сообразила, что происходит. Одной рукой прижимая ее к себе, другой он быстро прочертил в воздухе перед ними какой-то знак, и ей даже показалось, что она видит мелькающие красные искры. И тут же что-то изменилось: между ними и толпой появилась невидимая, прозрачная, но прочная стена. Ужас больше не давил на нее, он остался снаружи. А Харальд нарисовал в воздухе еще один знак, уже другой.
— Где-то здесь есть сильный колдун, Эллисив, — сказал он ей на ухо. — Смотри, сейчас мы его увидим!
Но увидели они нечто иное. Домовина, так и лежавшая на земле, вдруг дрогнула и крышка на ней дернулась. Толпа закричала еще громче, хотя, казалось бы, громче уже некуда. Гроб содрогался, как, будто внутри него билось что-то Живое и пыталось вырваться на свободу. Не живое — мертвое! Для того чтобы уберечь домовину от тряски и прочих дорожных случайностей, крышка была прибита гвоздями и это мешало ей подняться, но тот, кто был внутри, с недюжинной силой толкал ее снизу, так что гвозди стали ломаться один за другим.
— Я его вижу! — вдруг сказал Харальд.
