Сердце ее раскрывалось навстречу всему миру, обиды на Харальда казались мелочными — купальские праздники были созданы для того, чтобы все вокруг подчинялось любви и растворялось в ней. Разлучившая их ссора воспринималась теперь как глупость, и даже думалось, что все еще может наладиться. Елисава осознавала пустоту этих надежд, но они были так приятны, что она не спешила гнать их прочь.
В саму купальскую ночь княжна не спала до рассвета. Все жители Смоленска, и стар и млад, веселились на луговине, жгли костры, пели песни. Руководили празднеством волхвы, из которых старший, по имени Яробож, приходился отцом посаднице Красиславе. Сама посадница, одетая в белую рубаху с длинными рукавами — почти как у того немецкого блио, только без разрезов спереди, чтобы руки просунуть, — плясала «берегиню», распустив длинные волосы до земли. Многие ее прабабки танцевали этот танец в купальскую ночь, и в глазах народа она была полноправной наследницей прав и обязанностей древних волховей[20] и жриц. Когда-то эти обязанности выполняли княгини, из которых последней была давно покойная мать Станислава, теперь они перешли к Красиславе. Елисава вздыхала, глядя на сильную, бешеную, искусную пляску: она тоже могла бы быть «берегиней», если бы ей судьбой было предназначено стать женой какого-нибудь из славянских князей. Но там, где ей предстоит жить, такого не будет. Костры в ночь середины кета жгут и там, но едва ли она сумеет с такой же полнотой породниться с норвежской каменистой землей…
Возле костров плясал и ломался огромный «козел» с большой рогатой головой: его изображали двое рослых парней, из которых один сидел верхом на плечах другого, накрывшись большой накидкой, сшитой из козьих шкур. Девушки заливисто пели, кружась возле него:
И уже запылало огненное колесо, обвитое жгутами просмоленной соломы — маленькое солнце, которое люди зажигают ежегодно, чтобы помочь своему древнему отцу, Солнцу. И сколько их ни убеждали служители нового греческого Бога, что только в Его власти зажигать солнце и одаривать светом человеческий род, они продолжали делать свое маленькое солнце, всем сердцем веря в его нерушимую связь с небесным светилом. Когда Елисава смотрела, как огненное колесо мчится вниз по обрыву к днепровской воде, у нее на глазах выступили слезы — от радости, от ощущения сопричастности к божественным тайнам, от счастья и пронзительной боли в груди. Ее отец — полуваряг-полуславянин, ее мать — полушведка-полувендка, и северной крови в их детях, пожалуй, даже больше, чем славянской. И все же сейчас Елисава ощущала себя истинной дочерью этой земли и этого неба, родной сестрой белоствольных берез. Наверное, земля, на которой ты вырос, важнее, чем кровь, ибо она подчиняет и делает своим любого, кто дышит ее воздухом, пьет ее воду и ест ее хлеб. И хотя этот праздник только усилил боль Елисавы от разлуки с родиной, она была рада, что он выпал на эти дни и дал ей на прощание столь глубоко прочувствовать родство с Русью.
Следующий день после Купалы народ отсыпался и приходил в себя перед тяжкими трудами сенокоса, а еще через день посольство начало подумывать о дальнейшей дороге. В Смоленске путь по Днепру кончался и дальше лежал по небольшим рекам и волокам: из верхнего Днепра — в Касплю, оттуда — на Всесвяцкое озеро, из него — в Ловать, где открывалась прямая дорога в Ильмень-озеро, а из него в Волхов, Нево-озеро, Неву и Варяжское море, часть которого — ближнюю к Руси — сами варяги назвали Карьялаботтен, то есть Карьяльские заливы. За последние века путь этот был хорошо освоен и торговыми гостями, и князьями, не упускавшими из виду места, где у жителей завелись шеляги и гривны. Села и городки стояли часто, то и дело вдоль водного пути попадались курганы, и в каждом селе жители охотно рассказывали, какие знаменитые люди — то славянские князья и волхвы, то варяжские гости — тут зарыты и какие несметные сокровища они унесли с собой в могилу. В одном селе уверяли даже, будто в двух больших курганах на краю поля погребены хазары, побежденные в битве князем Олегом, но воеводы дружно возражали, что хазар в этих местах никогда не бывало и все это старушечьи бредни.
Немало любопытного Елисаве рассказал и сам посадник Твердобор. По утрам он часто ходил удить рыбу, за ним непременно увязывалась Гостяшка и ее младший брат, тринадцатилетний Данила, и несколько раз, когда не лень было просыпаться до зари, с ними ходила и Елисава. Когда-то теперь ей будут доступны такие простые радости?
