Через три или четыре дня после Купалы Елисава сидела с удочкой на толстом, лежащем на песке стволе старой развесистой ивы, а поодаль так же устроились Гостяшка, Даньша и отрок Хоташ из посадничьей дружины, отправленный присматривать за юными рыболовами. Крючок и леску из конского волоса ему одолжил запасливый Даньша, а удилище он себе наскоро выломал в кустах на обрыве — здоровенную кривую орясину, толщиной с руку Даньши, с уцелевшими кое-где зелеными листочками. Гостяшка, потешаясь, удивлялась: неужто в Днепре такая страшная рыба, что на нее надо выходить с дрекольем? И вообще, не собирается ли Хоташ поймать лютого зверя коркодела,[22] обитающего в Волхове и глотающего ладьи, которые здесь называли забавным словом «кораблецы»? Добродушный отрок только ухмылялся в ответ.
Их уединение было нарушено, когда Даньша как раз поймал третью красноперку. Двух первых он отпустил, пожертвовав их обратно батюшке Днепру, чтобы подросли немного, и теперь Хоташ шепотом спорил с Гостяшкой, можно ли считать красноперку большой, если из его кулака с одной стороны виднеется ее голова, а с другой — хвост. Сам кулак у Хоташа, надо признать, был немаленький. Елисава уже хотела присоветовать им мерить добычу Даньшиными кулаками, в которых она будет выглядеть гор-а-аздо больше, но тут кусты внизу обрыва раздвинулись и перед ними предстал Борята, отрок из Святшиной дружины и его ближайший приятель.
— Ярославна! — окликнул он, и лицо у него было странное: удивленно вытянутое и хмурое. — Пойдем в город, князь Святша тебя кличет.
— А что такое? — Елисава обернулась. — Зачем я ему понадобилась с утра пораньше?
— Да там… новгородский гонец приехал, от Остромира-посадника. Дела там такие…
— Какие? — Елисава положила удочку на камень и встала. — Володьша… Что с ним? Болен? Он жив вообще?
— Князь-то Владимир жив. Это Харальд… Говорят, будто бы он Ладогу захватил.
— Что-о? — Елисава вытаращила глаза. — Харальд? Ладогу захватил? Как это — захватил?
— Да говорят, обманом. Эйлив Рёгнвальдович, посадник, его с честью принял, и он подарки дарил, другом назвался, а сам ночью крепость занял, Эйлива-посадника и тамошнюю дружину под стражу посадил и объявил, что Ладога теперь его. А старейшин городских заложниками взял и одного прислал в Новгород князю Владимиру объявить.
— Ты не врешь? — с надеждой спросила Елисава.
— Да где уж мне? — Борята с почти виноватым видом потрепал себя по вихрастому затылку. — Сказился я, что ли, такое врать?
— Заберите удочки, — велела Елисава Даньше и Хоташу и стала вслед за Борятой поспешно взбираться по узкой крутой тропинке от реки к городу.
Новость, принесенная Борятой, оказалась чистой правдой, хотя и неполной. Новгородский гонец рассказал даже больше. Харальд не просто обманом захватил Ладогу, владение, между прочим, княгини Ингигерды, полученное ею от Ярослава как брачный дар двадцать четыре года назад. От имени Ингигерды в Ладоге правил и собирал весьма богатые торговые пошлины сначала ее родич Рёгнвальд ярл, а потом его старший сын Эйлив, брат того Ульва, который этой весной так много воды намутил в Киеве. Своим поступком Харальд оскорбил не только князя Ярослава, но и его жену, и даже конунга шведов.
Однако если он и преследовал такую цель, то она была далеко не главной. И о главной его цели посланец тоже рассказал. Харальд требовал ни много ни мало, как прислать к нему старшую дочь Ярослава с приданым, и тогда он согласен вернуть Ладогу киевскому князю в качестве брачного дара!
— Какова наглость! — только и смогла выговорить Елисава, услышав об этом.
— Тоже мне, дед Владимир Святославич! — возмущался Святша.
— И впрямь, точно корсуньский поход, — хмыкнул посадник Твердобор.
— Как же! — не согласился Святшин кормилец, боярин Заремысл. — Корсунь-то тогда в мятеж ударился, царям не хотел подчиняться, а Владимир князь взял его на копье и предложил царям вернуть под их руку, — а уж они ему сестру за это в жены. Что до Ладоги, то я не слышал, чтобы она от Киева отложиться задумала.
— Да какая разница! — негодовала Елисава. — Значит, вот почему он из Киева тихо-мирно уехал! А ведь я знала, что все это так просто не кончится! Он, видать, еще там задумал Ладогу взять, потому и покорный был. Только не выйдет у него ничего! Наш Володьша тоже не лыком шит, да и людей у него довольно. Выкинет Харальда из Ладоги, недолго ему там красоваться!
— Беда, княжна, в том, что нет князя Владимира в Новгороде, — сказал посадник, покачав головой. — На емь ушел.
— Опять?
— Да, точно, — с неудовольствием вспомнил Святша. — Прошлым-то летом у него лошади передохли — кудесники емские, говорят, мор наслали, вот и не дошел он до самых их гнездовищ. Этим летом заново собирался.
— Вот и ушел, — подтвердил посадник. — И новгородцев лучших с собой забрал. В Новгороде, почитай, настоящей дружины не осталось, если что, воевать некому.
— А мы на что? — воскликнул Святослав. — У нас две сотни под рукой! Ты, посадник, еще хоть сотню дай — побьем варягов!
