– Кирио – да. Но чем ты ниже, тем больше тебе прощается. Кирья или кира не может одна выйти на улицу, а вот, к примеру, дэска и капойо – могут. Ну просто представь, если бы к каждой катьонте приставляли ещё одну катьонте. Да так бы девушек просто не хватило.
– То есть, получается, ты выбираешь – быть знатной, с имуществом, или свободной и без него?
– Ну, получается, что так. У кирио больше денег и возможностей, они могут строить корабли и поместья, могут выкупать своих набедокуривших родственников, особенно если род именитый, но при этом от них ждут изысканных манер и очень строгого следования правилам и распорядкам. У катьонте нет огромных денег и имущества, зато женщины могут ходить одни по улице или на рынок или вообще куда угодно. Но, конечно, стараясь не привлекать внимания. Если на женщину катьонте, к примеру, кто-то нападёт вечером на улице, о ней скажут, что ей стоило думать, прежде чем в такой час выходить из дому. У катьонте нет богатых нарядов, как у кирио, и они не надевают яркие вещи, чтобы не смущать мужчин, особенно когда ходят одни, а самые скромные носят сетку на лице. Кира не может просто пройти по улице. Она должна ехать в закрытой повозке. Так что мама идёт по делам лавки, говоря, что её отправил Озеф, который, мол, снова мучается спиной и ногами, но все всё прекрасно понимают. Так что теперь моя мама не бедствует. Но, когда старый Озеф умрёт, ей придётся что-то придумывать, или договариваться с сыном Озефа, которому перейдёт лавка, чтобы он оставил всё как есть. А может, я выкуплю эту лавку и мама останется там. Но на это надо много денег. А ещё надо сначала добраться до дома. Я очень соскучился, но она, скорее всего, отлупит меня полотенцем. Знаешь, как она перепугается, когда увидит мой шрам?
– Верделл, там почти ничего не видно, – вздохнула Аяна. – Нож был острый, и, к счастью, чистый. У тебя только вот тут, на брови, видно. Там останется шрам. Остальное пройдёт. Ещё пару месяцев, и уже будет незаметно. Да ты и с этим шрамом красавчик.
– Да? – выпрямился Верделл в седле. – Лойка говорила, что только тот, кто ничего не делает, не зарабатывает синяков и шишек.
– Ну, в этом вопросе ей можно доверять целиком и полностью, – вздохнула Аяна. – Синяки и шишки всегда были по её части.
Они молча ехали и думали о Лойке.
На привалах, когда дневная жара поглощала всё вокруг, и даже степь как будто затихала, она лежала в тени навеса повозки в одной длинной рубашке, гладя живот и вслушиваясь в тихую песню внутри себя, и к ней приходили девушки из других хасэнов, чтобы послушать рассказы о жизни в долине.
– Ты рассказываешь невероятные вещи, шулаг, – сказала ей как-то Тэгу. – У вас всё так интересно устроено. Ты, значит, ещё и знаешь травы?
– Да. Сестра моего отца, Сола, училась у человека, который знает тело, и у нашей лекарки, и к нам постоянно ходили за травами разные люди. Сначала ей помогали две моих старших сестры, но одна вышла замуж, и Сола стала звать меня.
– У вас, наверное, совсем другие травы, – сказала Дилар.
– Да. Мне встречался только наш зубовик, пока мы не доехали до Хасэ-Дага, а потом я уже не видела его. И то, у него в этих краях совсем другой запах.
– А сколько у тебя братьев и сестёр? – спросила юная Алэт. Её на озере ждала свадьба с женихом, которого она видела лишь раз, много лет назад, и она переживала.
– Нас было двенадцать. Но один мой маленький брат умер от болезни, которую переносили лисы.
Двое слушательниц обняли свои животы, а Аяна вспомнила Витара, и потёрла горло, в котором стоял ком.
– У вас там, наверное, большой город, – сказала Тэгу. – Если каждая женщина родит по двенадцать детей, а они ещё по двенадцать, то скоро они заполнят собой всю степь.
– Тэгу, но ведь рожают не все. Моя сестра Олеми после первых родов сказала, что ей слишком сложно далось это дитя, и больше она не хочет рожать. И ещё у одной женщины из нашего двора тоже только один сын из-за трудных родов. Моя тётя вообще не имеет детей, а ещё у одной сестры, Нэни, вряд ли будет много. Она хочет стать главной лекаркой, а у нас это возможно только после того, как появится первый внук. Я думаю, у неё будет два ребёнка, не больше. Ровно столько, чтобы быть уверенной, что появится хотя бы один внук.
– А ты? Это твой первый ребёнок?
– Да. И это чудо. Я не думала, что это возможно, – сказала Аяна, и Тэгу взяла её за одну руку, а Алэт за другую.
– Девушки, – сказала Аяна. – Я хотела попросить у кого-то из вас ножницы. У меня слишком сильно отросли волосы, мне жарко, и очень неудобно их мыть. Может, кто-то поможет мне подстричься?
– Ты что, – тихо сказала Тэгу, и остальные с ужасом смотрели на Аяну. – Как можно стричься, пока носишь ребёнка? Ты же укоротишь его жизнь. Могут случиться плохие роды. Пока носишь ребёнка, стричь волосы нельзя. И ещё половину года после. Ещё нельзя вязать из шерсти, крашенной в зелёный, и шить швом «назад иголку».
– Да? – спросила Аяна. – Я не слышала ни о чём таком.
– У вас все женщины стригут волосы?
