Бабушка сидела у его кровати за пожелтевшей занавеской и глядела в окно, когда Джокер громко втянул в легкие воздуха столько, сколько они могут вместить. Тот казался таким сладким, свежим, хотя парень понимал, что в этой комнате он всегда застоялый.
– Джодок? – пролепетала бабушка. Оставалось только догадываться, что произошло, чтобы она так удивилась.
– Не называй меня так, ба, – автоматически ответил парень, делая еще один глубокий вдох.
Хотелось, безумно хотелось выйти на улицу, почувствовать, какой там воздух. Наверное, там он еще вкуснее, если в этой комнате кажется таким благословением.
– Как ты себя чувствуешь? – не унималась обеспокоенная старушка, продолжая удивлять Джокера.
– Да нормально, а что случилось?
Джокер потянулся, чувствуя, как приятно напрягается каждая мышца в его теле. Сколько он проспал? Под одеялами было жарко, и они давили на него, пришлось вытянуть руки наверх. Парень почувствовал, как от него несет потом, даже самому противно. Футболка была влажная, тоже от пота.
– Что-нибудь хочешь? – спросила бабушка, пробуя его лоб рукой.
– Да, в душ.
Он опустил ноги на холодный пол, по которому, как обычно, сквозило. Смял одеяла в кучу и встал. Точнее попытался, так как ослабевшие ноги подкосились, и только кровать спасла Джокера от падения.
– Ба, что со мной?
Арлен постучал в дверь ближе к вечеру. Она быстро открыла ему, впуская внутрь. Мама с папой сидели в гостиной, поэтому они с Арленом устроились, как обычно, на кухне.
Макензи и хотела, и не хотела услышать объяснения Арлена. Она боялась того, что может узнать, и боялась, что не узнает этого никогда. Сделав в тишине две чашки чая, она взяла с холодильника тетрадь и застыла с ручкой над листком.
Но Арлен избавил ее от мучительных колебаний и взял тетрадь себе. Между бровей на переносице залегла глубокая морщина, пока он писал ей послание.
Макензи читала слишком долго такое малое количество слов. Она не привыкла просить или настаивать. Арлен не смотрел на нее, когда она подняла взгляд от листа. Он пытался что-то увидеть в чашке, колупая ее ручку ногтем.
Он теряется, когда на щеках Макензи расцветают красные маки смущения. Арлен быстро прячет свою невольную улыбку за тетрадью, размышляя, что ей сказать, когда они думают об одном.
Спросить, как Джокер? Да он же сам закрыл тему. О чем еще они могут поговорить? Он не может рассказать ничего о себе, не знает, что можно спрашивать у нее.
А потом раздается гром, сотрясая хлипкие стекла в рамах. Воздух зарядился озоном. Где-то вдалеке взвизгнула девушка, а потом засмеялась в унисон с подругой. Теперь совершенно обычная Макензи сидела спокойно, смотря в окно. Руки ее покоились на столе, сложенные одна на другую. Лицо снова стало белым, тень грусти пролегла у глаз.
ОН ТЕРЯЕТСЯ, КОГДА НА ЩЕКАХ МАКЕНЗИ РАСЦВЕТАЮТ КРАСНЫЕ МАКИ СМУЩЕНИЯ
Арлен знает, что ничего не может сделать с ее грустью; первая и последняя его попытка загнала его же в угол.
Он оставляет это на столе перед Макензи и выходит, не дожидаясь, что она его проводит.
Пока он шел к маяку, только гром беспокоил природу острова. Бриз ударил в лицо Арлену, как только его ноги коснулись каменистого берега, прибивая его к скале.
Шепот, капли на лице, крик… Потом туман над водой сгущается, вырисовывая силуэты стройной женщины и широкоплечего мужчины. Его воображение пририсовывает рыжую бороду отцу, которую он помнит с детства – единственное, что он знает по фотографиям про него. А воспоминания о матери так свежи, что слезы мешают рассмотреть ее детальнее. Первый же порыв ветра уносит родителей обратно в океан, соленая волна умывает заплаканное лицо Арлена, шепча:
Бабуля рассказала Джокеру, что у него была сложная форма гриппа. Именно поэтому у него сейчас першит в горле при каждом вдохе. Он провалялся с температурой около сорока больше двух недель. Это объясняет его слабость.
