Макензи следит за руками Джокера, пока он делает какао: снимает с полки две чашки, насыпает по ложке порошка в каждую (ложка кажется такой маленькой в его широких теплых ладонях), ставит кастрюльку на огонь. Садится рядом с ней, а взгляд еще сонный. И Макензи думает, что, может, поэтому тогда его и поцеловала. Сейчас он кажется родным, теплым, близким. Уютный, как дом. А потом Джокер смахивает с ее лица волосы, развевая эти мысли.
СЕЙЧАС ОН КАЖЕТСЯ РОДНЫМ, ТЕПЛЫМ, БЛИЗКИМ. УЮТНЫЙ, КАК ДОМ
Макензи отдает пенку с какао Джокеру, как она всегда это делает, хотя он ее тоже не любит, и они выпивают горячий напиток в тишине. Приходят мама с папой, а Джокер идет домой.
Вечером Макензи снова достает портрет парня из-под кровати и смотрит на него, не отрывая взгляд так долго, что рябит в глазах. Она пытается понять, чем нарисованный Джокер отличается от настоящего, но не находит ничего, что можно исправить. Но что-то в этом рисунке совершенно другое, это совсем не Джокер. В который раз, проведя по краске кончиками пальцев, Макензи прячет рисунок, и думает, что снится ее другу, который всегда спал как убитый, не видя ни единого сна.
И думает только об одном: снится ли ему она?
Если бы она знала о нем правду, то никогда бы не захотела думать о нем, и уж точно – чтобы он думал о ней. Арлен разжег камин в домике – впервые с тех пор, как стал жить здесь. И сел рядом с тетрадью в руках.
Сейчас он не мог придумать ни одной истории, хотел написать только о своих чувствах, которые бушевали не хуже волн океана.
Арлен вспомнил, как посмотрел на него Джокер, когда он поцеловал Макензи. Не зло, но с вызовом. А потом вспомнил, как тот дружески проводил его домой тогда, когда Арлен не смог бы сам этого сделать. Неправильно было думать о Джокере. Нужно думать, как привести Макензи Кирван к воде. И шансов у него было ровно столько же, сколько всегда: ноль. Ее страх мешал им, а не привычная влюбленность. Те девушки шли за ним, как только он звал их, ослепленные любовью к нему. Макензи вряд ли вообще сможет подойти к океану, даже если будет любить его. Она словно не только немая, а полностью обездвижена. Оболочка, мешающая жить. Тело, сковывающее душу. Арлен ясно помнил, как Макензи выдохнула воздух, и он замер на секунду в ожидании, что она что-то произнесет, назовет его имя.
Арлен хочет написать о жизни души, не скованной клеткой тела. Но он не знает, как быть настолько свободным. Не знает, куда подается душа, ведь все наслаждения, что Арлен знает, физические. Что удовлетворит его существо?
Арлен идет за ответом к Макензи Кирван.
За окном снова бушует шторм, когда он сидит за столом с бабушкой.
– Ба, пришло время рассказать, почему ты так не любишь Макензи.
Джокер знает, что этот вопрос куда важнее, чем тот, где его родители.
Миссис Коллинз выглядит обычно – не удивлена, не расстроена, не рада (еще бы!), – словно ждала этого вопроса. Джокер не сомневается, что так оно и было. Он отпивает горячего чаю, бабуля повторяет за ним и говорит:
– Не думаю, что ты готов это узнать, дорогой.
– Если я спрашиваю, значит, я желаю и готов получить любой ответ. Я восемнадцать лет не спрашивал, думаешь, я еще маленький? – Джокер понимал, что начинает заводиться, поэтому умолк.
– Я не скажу тебе всей правды.
Бабушка снова делает глоток и не смотрит на внука.
– Хоть что-то, ба.
Завывание ветра за окном чуть не заставляет подпрыгнуть Джокера, так внимательно он ждет ответа. Бабуля встает и подходит к окну, выглядывает за шторку и говорит:
– Ее нашли на берегу.
АРЛЕН ХОЧЕТ НАПИСАТЬ НЕ СКОВАННОЙ КЛЕТКОЙ ТЕЛА. ОН НЕ ЗНАЕТ, КАК БЫТЬ НАСТОЛЬКО СВОБОДНЫМ
Она была совсем маленькая, новорожденная. Вся холодная, но живая. Самым странным было то, что она молчала, и никто не знал, сколько она пролежала, омываемая океаном, пока ее не нашли. Неизвестно было также то, откуда этот ребенок взялся: в тот год на острове никто не вынашивал ребенка; других вариантов тоже не было. Миссис Коллинз тогда исполнилось шестьдесят два, она была одна и взяла ребенка к себе. Девочка вела себя странно: так и не проронила ни звука. Ее большие глаза были такого же цвета, как океан, который захватывал тебя. Она только двигала ручками и ножками так, словно хотела поплыть по воздуху. А через неделю ребенок стал панически бояться воды из океана, которую ей приносили. Бабушка испугалась и отдала ее тогда еще молодым родителям Макензи. Кирваны особо не распространялись, но кое-что все же известно: до четырех лет у малышки не росли зубы, она могла находиться только в самом центре острова, иначе впадала в панику при виде океана, только где-то в шесть лет научилась ходить. О том, что как только в руки ей попали кисточки и краски, Макензи начала рисовать океан и скалы, которых не видела и не могла видеть, знали все.
– Она не наша, Джодок, – закончила историю миссис Коллинз. – И ты к ней не привязывайся – заберет.
