Щетка была тяжелая, по весу почти как пистолет. Я держала ее одной рукой, а второй пыталась отцепить волоски. Неожиданно с улицы донесся шум: дети снова стали кричать и петь. Сердце заколотилось, я почувствовала, как от смеха этих мелких негодников все внутри сжалось. Большую часть жизни мне приходилось сталкиваться с жестокостью сверстников. Я не водила дружбу ни с кем из островных детей, кроме Томми. Не замечать их насмешки за спиной было гораздо проще, пока я жила у бабушки, – тем более что мне было известно, что через несколько лет они сами придут ко мне со своими просьбами…
Я нахмурилась и поймала в зеркале свое угрюмое отражение. Размышляя о других детях, об обидах и огорчениях, что мне довелось пережить, вдруг вспомнила слова бабушки о боли, через которую становишься ведьмой. Я колола себе пальцы и ломала кости – и это не сработало, но ведь боль-то бывает разная. Я положила щетку на место и наклонилась вперед, почти коснувшись зеркала носом. Боль. Чтобы стать ведьмой, надо испытать боль. Я задумалась на минуту, глядя, как сероглазая девчонка в зеркале подмигивает мне.
– Ты – уродина, – прошипела я. – Ты… ты – коротышка.
Я изобразила недовольную гримасу. То же сделала и девушка-отражение. Это вызвало лишь смех.
– Нет, не то. Что там про меня говорила Анна Грэнжер, когда мы были маленькими? Ненормальная? Нет. Чокнутая. Точно. Чокнутая маленькая ведьма. Вонючка. Нищенка. Думаю, теперь я не такая уж и нищенка.
Я нахмурилась. Пожалуй, это сложнее, чем ожидала. Потому что когда Анна Грэнжер с ее похожими на колбаски локонами, обзывала меня вонючкой, она имела в виду запах моря. Я всегда пахла морем. Нищенка – тоже относилось не ко мне, а к бабушкиному ветхому домику на скалах. Ну а «чокнутую маленькую ведьму» я и в те времена считала комплиментом.
Я задумалась. Вспомнились мальчишки в доках, которые шутили надо мной. Дети на острове не принимали меня всерьез.
– Они считают тебя пустым местом, – сказала я отражению, и тут же будто острые горячие камешки прокатились по коже.
– Ты никогда отсюда не выберешься, – шептала я, распаляясь. – Ты застряла в Нью-Бишопе навечно. Все возненавидят тебя.
Отражение вздрогнуло.
– Ты слишком тупая, чтобы обрести свой магический дар. Тебя ждут одни неудачи.
Воздух в комнате внезапно сделался сухим и горячим. Я перевела дыхание и продолжила.
– Твой ночной кошмар сбудется! – Лицо в зеркале потемнело, черты стали мелкими и напряженными. – Ты не сможешь остановить убийцу, потому что из-за своей глупости никогда не станешь ведьмой. Тебе не вернуться к бабушке! Мать всегда будет держать тебя здесь!
Я говорила все быстрее и громче – слова вылетали прежде, чем я успевала подумать.
– Ты ничего не сможешь сделать! И все будут винить тебя!
Это работало? Неужели работало?
– Все, что Роу создавали поколениями, рухнет! И в этом твоя вина! Люди тебя возненавидят, потому что ты – такая тупая и слабая! Ты ничего не можешь сделать правильно. Ты – позор! Ты никогда…
– Эвери?
Я обернулась так резко, что ударилась о туалетный столик, и поднос с серебряными безделушками чуть не упал. На пороге стояла моя мать, облокотившись о дверной косяк.
– Эвери, что ты сейчас кричала?
Кричала?
– Я… ничего.
– Я все слышала, – мать прищурилась. – Чем ты здесь занимаешься?
В ее голосе не просто сквозило любопытство – отчетливо слышались страх и смятение.
– Ничем, – повторила я.
Я схватила щетку.
– У меня волосы спутались. Я пришла взять твою расческу. У моей выпали зубья.
Я поспешила удрать, пока она не спросила еще что-нибудь. Но проскочить мимо матери не удалось: она остановила меня и забрала расческу.
– Позволь, я помогу, – сказала она мягко, все еще внимательно в меня всматриваясь.
Она прошла к туалетному столику и встала, ожидая меня. Каждая мышца напряглась, разум вопил – беги! Но мне нужна была хоть какая-то ее вещь для Тэйна. Я не могла уйти ни с чем. Мысленно содрогаясь от волнения и страха, я приблизилась и села перед ней, лицом к зеркалу. Было неприятно, что мать стояла за моей спиной, но когда я попыталась взглянуть на нее, она мягко повернула мою голову вперед и чуть наклонила.
– Так на кого ты кричала?
Ее пальцы порхали по моей голове, снимая заколки, что я в спешке нацепила утром. Волосы темными волнами легли на спину.
– Ни на кого. Я не кричала.
Жесткая щетка царапала кожу, от чего по всему телу поползли мурашки.
– Если ты врешь, – сказала мать тихо, – это значит, что ты, по крайней мере, пытаешься выглядеть лучше.
Ее пальцы, прохладные и мягкие, легко касаясь моей шеи, умело укладывали волосы в сложный узел.
– Опять что-то вроде рыболовного крючка? – спросила она, и я прикусила язык так сильно, что почувствовала привкус крови во рту.
Два года назад она нашла крошечный рыболовный крючок, вшитый в мой чулок так, чтобы каждый шаг отдавался болью – очередной эксперимент и… очередная неудачная попытка открыть магический дар.
– Нет.
– Я думала, ты поняла, как это глупо и опасно. Разве мы не пришли к выводу, что тот, кто намеренно причиняет себе боль, попросту не в себе?
Я сжала челюсти.
– Эвери?
