– Ты скоро умрешь? – спросила я, потому что больше не могла думать о собственной участи. Бабушка едва заметно вздрогнула, лицо ее на мгновенье судорожно исказилось.
– Да, – прошептала она. Короткое слово было наполнено немыслимой тоской…
Бабушка посмотрела в окно, из которого я когда-то так любила смотреть на волны, чуть склонила голову, словно слушала красивую музыку и наслаждалась.
– Да, – повторила она. – Скоро меня не станет, все закончится.
Больше не будет ведьм Роу. Я позволила нашему роду прерваться. Я проиграла.
Я поднялась на ноги, ослабевшие настолько, что, казалось, они не выдержат моего веса. Бабушка повернулась и посмотрела на меня. Она выглядела злой и вместе с тем растерянной. Протянула ко мне руку, словно хотела удержать, но тут же отдернула. Сейчас у нее вызывали отвращение и я, и моя судьба, и тело со странной татуировкой и чужой магией. Я же не понимала, что стало с мягкой, доброй женщиной, если такая вообще когда-либо существовала.
– Будь осторожна, – обронила она, и я рассмеялась.
Разве не глупо говорить об осторожности человеку, которого все равно скоро убьют? Я повернулась, чтобы молча уйти, но она схватила меня за руку узловатыми неровными пальцами. Ее губы искривились от отвращения.
– Будь осторожна с этим парнем, – сказала она, вперив в меня тяжелый взгляд. – Он может причинить тебе боль.
Ее слова тотчас вывели меня из душевного оцепенения. Я вспыхнула, как сухая лучина от раскаленного уголька, и отпрянула в сторону.
– Да как ты смеешь?! – гневно зашипела я. – Как ты смеешь его обвинять? Он заботится обо мне, да так, как ты и представить себе не можешь.
Бабушка прижала обе руки к груди, судорожно вцепившись в платье как раз там, где сердце. Казалось, она прямо на глазах становилась меньше, слабее. Подумалось даже, что ее кожа вдруг поблекла, а седые волосы заметно поредели. А на лице у нее отразились такая печаль и боль, что мелькнула мысль, не жалеет ли она меня.
Но она закрыла глаза и тихо пробормотала, будто самой себе:
– Как раз об этом я и беспокоюсь.
Я долго смотрела на нее, очень долго. Мне вдруг показалось, что она на самом деле не дышит, а ее тело – пустая оболочка. И я поняла, что уже мертва для нее. Только что умерла, прямо здесь и сейчас. Бабушка отвернулась, не открывая глаз. Воздух в ее доме стал пыльным и неподвижным. Она отреклась от меня. Мне никогда не стать ведьмой. Она даже не желает видеть, как я уйду.
Горло сдавило от слез, но я сделала над собой усилие, открыла дверь и ушла в ночь.
Я еле передвигалась, покинув дом бабушки. Все тело одеревенело, словно я и в самом деле умерла. Тэйн стоял, облокотившись о стену, как раз возле окна. И по одному его виду стало понятно – он слышал все. И то, что меня убьют, и то, что бабушка не поможет, и то, что я не стану ведьмой.
Я не знала, злиться мне или расслабиться, хотелось снова заплакать или свалиться без чувств. Тэйн молчал и не шевелился, он ждал, что я сама заговорю. В конце концов, я брякнула первое, что пришло на ум:
– Я забыла там твой фонарь.
И почувствовала, как с этими словами неистовая сила словно пробила невидимую плотину: все во мне разбивалось вдребезги, безудержные рыдания рвались наружу, заставляя меня конвульсивно содрогаться. Тэйн тут же бросился ко мне, крепко обнял одной рукой, а второй зажал мне рот.
– Тс-с, тс-с, только не здесь, – зашептал он. – Не там, где она может услышать…
Он подхватил меня на руки, прижал к груди и понес вниз по тропинке к пляжу, подальше от дома. Сдерживаемые рыдания точно когтями рвали грудь изнутри, но Тэйн был прав – она не должна слышать, как я плачу.
Мы вошли в воду, и я ахнула – таким отрезвляюще ледяным оказался океан. Я набрала полную грудь воздуха и нырнула, чтобы вволю накричаться под водой. Волны глушили мои рыдания, но я чувствовала, что они полны исступления и горестного отчаяния. Руки уже ломило от холода, но я нырнула еще глубже и открыла рот, желая испробовать горькой соли здешних вод. Выпила столько, сколько мог вместить желудок, но почему-то не задохнулась и дурно мне не стало. Не знаю, много ли времени я находилась под водой, плавая и позволяя волнам колыхать мое тело, будто обрывок водоросли. Наверное, долго. Откуда-то издалека, очень глухо донесся крик – и рука Тэйна поймала меня и вытащила на поверхность. Я закашлялась, выплевывая едкие брызги, обжигающие глотку и легкие. Он что-то говорил, но я не понимала. Тогда он положил руки мне на плечи и заглянул в лицо.
– Пора идти, – сказал Тэйн мягко, и я позволила вывести меня на берег, снять мокрое платье, отжать и почистить от прилипшего песка. Я чувствовала себя отчаявшейся и беспомощной, так что его забота была как нельзя кстати. Затем он как ребенка одел меня, и я не испытала никакого смущения из-за того, что он видел меня дрожащую, в мокрой тонкой сорочке. Ботинки Люси расползлись. Тэйн связал их шнурками и повесил на плечо.
– Куда мы пойдем? – мой голос был не громче мяуканья котенка.
Пальцы Тэйна охватили мою ладонь, и он потянул меня назад к тропе.
– В Нью-Бишоп, – ответил он.
Я закрыла глаза.
