Один за другим моряки стали спускаться по трапу в док, и лишь некоторые остались на палубе с канатами в руках. Каждого из них, кроме капитана «Модены», я знала давно. Одного звали Хорас Грин, однажды он купил у бабушки целых пять любовных талисманов, и все за одно лето. Другого, старика, – Джейк Килрейн, он угощал меня конфетами всякий раз, когда наведывался к бабушке. На фок-мачте сидел круглолицый Нили Кэмпбелл, а грот-мачту подпирал Фрэнк Лерой, всем известный балагур. Я всмотрелась в темноту, скрывающую шестого моряка и когда, наконец, узнала его, забилась в истерике, испустив дикий вопль:
– Нет! Только не ты! Кто угодно, только не ты!
Но Тэйн, не обращая внимания на мои крики, встал рядом с Нили Кэмпбеллом, держа в руках толстую веревку.
Я кричала и рвалась к нему. Мне хотелось спасти его, даже такого, испорченного магией. Пока я не умерла, жизнь Тэйна подвергалась опасности. Я кричала, чтобы он сошел на берег, но верзила-капитан грубо схватил меня и вновь швырнул на палубу.
Люди на борту и на пристани безмолвно наблюдали, как капитан встал у штурвала, а затем, словно песню, начали перекличку: все на местах, все готово к отплытию! От этого хора голосов, поднимающегося над доками, от их ритмичных выкриков и скрипа натянутых канатов кожа покрылась мурашками. Бывали случаи, когда кораблю не удавалось отчалить – ветер и течение словно замирали, и тогда капитан отдавал приказ тянуть судно буксиром, но сейчас им везло. Паруса раздувались, и «Модена», скрипя на ходу, двинулась из пристани в открытое море.
Сколько раз за все эти годы я приходила в доки! Сколько времени здесь провела! Как часто думала о морях и путешествиях! Но никогда не ступала на борт отплывающего судна, так что этот раз был первый – и последний. При этой мысли я содрогнулась.
Канаты скрипели, паруса трепетали и хлопали, команда дружно кричала: «Раз-два-взяли!», точно все отправились бить китов. Матросы привычно ворчали. Полные ветра паруса шелестели прямо надо мной, распростертые, словно крылья. Они раздувались, точно воздушные шары, и судно стало набирать ход, все больше отдаляясь от пристани. Волны бились о борт корабля и отступали. Я, как могла, приподнялась, вытянула шею, стараясь увидеть берег, когда неведомая сила пронзило мое сердце, словно лезвие ножа. Так вот что происходит, когда Роу покидает остров! Хотелось вскочить на ноги, перебросить тело через фальшборт, а там уж вплавь вернуться домой, но я не могла… Ведь я уже решила, кому из нас двоих сегодня суждено умереть.
– Прощай! – прошептала я, закрыв глаза, и позволила «Модене» нести меня в море.
Таким кораблям для резвого хода всего-то и нужно, что подбитые ветром паруса да крепкая рука на штурвале.
Моряки один за другим спустились на главную палубу, где я сидела в ожидании казни. В одном конце палубы стояли Хорас Грин и Фрэнк Лерой, опираясь о печь для вытапливания ворвани. Нили Кэмпбелл взобрался по вантам и разглядывал меня сверху. Свет ламп бил ему прямо в глаза, и он все время щурился. С верхней палубы раздались шаги, я обернулась и увидела Тэйна, который неспешно подходил к остальным, глядя на черную гладь океана.
– Тэйн, – шепотом позвала его я. – Тэйн, это все проклятье. Поэтому ты так себя ведешь.
– Тихо, – беззлобно одернул меня Хорас Грин.
– Пожалуйста, – прошептала я, и лицо Тэйна вытянулось и словно окаменело. – Это не ты – я знаю! Я люблю тебя!
Остальные моряки молча отвернулись – у китобоев не принято совать нос в чужие амурные дела. Но их безразличие было деланым – я всей кожей ощущала их напряженное внимание, как чувствуют дуновение ветра. Я не сводила глаз с лица Тэйна, выискивая хоть проблеск прежней любви, но увы… Он скользнул по мне безразличным взглядом и холодно произнес страшные слова:
– Я тебя не люблю.
Его слова льдинками повисли в воздухе, и я почувствовала, как болезненно сжалось мое тело. Казалось, ребра раскрошились и впились осколками в сердце, такая оглушительная боль меня захлестнула. Я проиграла и потеряла его. Я умру, но это теперь неважно. Что за жизнь будет у Тэйна?! Без счастья и любви, без семьи и детей, потому что проклятье и в самом деле его изменило, уничтожило все хорошее и превратило в чудовище. Увы, мать сказала правду. Он принес такую боль, о какой я и помыслить не могла. Я старалась не заплакать, не закричать, сжала губы и зажмурилась так сильно, что на шее и висках вздулись вены. Во мне вдруг разверзлась пропасть, в которую с дьявольской силой устремилось все мое существо. Казалось, прижав связанные руки к телу, я смогу нащупать ее края.
