Я закрыла глаза. Я могла вернуться на остров. Заново построить дом. Жить как моя бабушка, прабабушка, и все остальные предки. Династия Роу возродилась бы, а вместе с ней и остров. Для островитян это было бы спасением, а их спасителем стала бы я. Жила бы одна в своем доме и всякий раз, делая заклинание, чувствовала боль от смерти Тэйна. И чем сильнее боль, тем больше мне захотелось бы колдовать. Это как пытаться утолить жажду морской водой. Или сходить с ума от пагубной страсти, которую никак не насытить. Так бы и жила, пока боль, наконец, не стала бы невыносимой, и тогда бы я, не сдерживая слез, отправилась в море, чтобы найти успокоение.
У меня не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Даже мстить некому. А месть могла бы стать смыслом жизни.
Кроме… В ушах зазвучал голос Тэйна, взбудораженный, полный жизни, надежды, обещаний, он рассказывал мне о мире за пределами острова. Не о мире искусства, о котором вечно толковала мать, а о чем-то большем. Он хотел, чтобы я столько всего на свете увидела и попробовала. Ради этого стоило жить…
– У меня никого не осталось, – прошептала я скорее себе, чем контрабандисту. – Бабушка убила себя. Лучший друг погиб во время крушения «Орлиного крыла». Парень, которого я любила…
Волна боли поднялась в груди и переполнила меня. Казалось, я стою на краю черной бездны, готовая сорваться. Я потрясла головой, не в силах произнести ни слова.
– Даже мать меня оставила ради церкви в горах… – еле вымолвила в конце концов.
– Мать тебя не оставила.
Я бросила на него быстрый взгляд.
– Что ты имеешь в виду? Она уехала вместе с мужем в Пенсильванию. Ее посудомойка видела, как она садилась в лодку.
– Может, и садилась, – пожал он плечами. – Пастор и его дети точно уплыли. Но ее с ними не было. Она не покидала остров и сейчас в Нью-Бишопе. Парень из моей команды слышал, как о ней болтали в городе. Говорили, что оставили ее в покое, по крайней мере, пока.
Сердце болезненно сжалось, но я не обращала внимания.
– Это неважно, – сказала я тихо. – Она виновата во всем, что произошло. Не хочу ее видеть. Не хочу даже, чтобы она знала, что я жива.
Контрабандист молчал, и когда я повернулась к нему, увидела, что он внимательно меня изучает, сдвинув темные брови на переносице. Он подошел к моей кровати, переставил чашку с бульоном на пол и присел на табурет.
– А я ошибался, – протянул он.
– В чем это?
– Ты очень даже на нее похожа. Упрямая и самоуверенная, даже когда не права.
– Как это я не права?
– Вместо того чтобы забыть про гнев и поговорить с матерью, ты предпочитаешь, чтобы она оплакивала тебя, – в его голосе звучали стальные нотки. – А она, между прочим, осталась здесь из-за тебя.
Я потрясла головой.
– Она осталась, потому что мы не можем покинуть остров, никто из нас. Ты не поймешь. Он как магнит. Мы не можем отсюда уехать, вот почему она осталась. Так что я здесь ни при чем.
– Она всегда мечтала покинуть остров, – произнес он тихо. – Может, прежде чем выкинешь ее из своей жизни, спросишь, почему она этого не сделала?
– Почему бы тебе не рассказать? – спросила я язвительно. – Как я погляжу, ты слишком много знаешь.
Контрабандист пожал плечами, его губы растянулись в улыбке.
– Нет, – он покачал головой. – Но я хочу, чтобы ты кое-что узнала, пока не решила все окончательно.
– Разве ты меня не слушал?! – крикнула я. – Я уже все решила! И не буду с ней встречаться!
Но он по-прежнему отрицательно качал головой, затем достал из внутреннего кармана куртки измятую фотографию. Несколько секунд смотрел на нее сам, а потом протянул мне.
Это была моя мать. Еще до того, как отец изуродовал ее лицо. Настоящая красавица, как и говорили: высокие скулы, нежные, мягкие губы, лицо, полное света. Но не красота приковала мое внимание. На фото она сосредоточенно смотрела вперед, глаза дерзко и яростно пылали. Одну руку держала вдоль тела, сжав кулак, вторую – положила на живот, над юбкой, как раз под грудной клеткой. Она была похожа на дикого зверя, на ведьму, гордую и могущественную, которая защищала маленький бугорок под платьем. Защищала меня. Я долго вглядывалась в ее красивое лицо.
– Почему ты это хранишь? – спросила я, наконец, но он не ответил.
Я вспомнила, что рассказывала мать про отца и его мягкие руки, отложила фотографию на кровать и прикоснулась к руке контрабандиста. Его рука оказалась теплой и сильной, он позволил мне провести пальцами по его грубой, мозолистой, темной от загара коже.
– Ты не он, – сказала я, сама не зная, что чувствую: разочарование или облегчение. Я убрала руку, тихо шлепнула по коленке и снова взяла фото.
– Он погиб, – контрабандист нерешительно глянул на меня. – А ты не знала?
– Нет.
– Несколько лет назад. В конце войны. Тебе было около двенадцати. А ты думаешь, почему она тогда приехала за тобой? Она и с бабушкой оставила тебя только из страха, что отец найдет тебя и убьет, а твоя бабка умела усмирять разгневанных мужчин. Так что мать оставила тебя у нее ради твоей безопасности.
Мы оба молчали, глядя на фотографию.
