Соль и шторм полностью

Всюду на улицах валялся мусор, обломки, гнутые железки, битое стекло, но не было ни души. От многих домов остались одни развалины. Нью-Бишоп был полуразрушен. Казалось невозможным, что кроме матери никто не пострадал во время такого шторма. Я втянула подбородок в воротник плаща и ускорила шаг.

Мой путь лежал мимо городского кладбища. Дойдя до белой дощатой церкви в центре города, я на миг остановилась. Тени в тумане выстроились в линию вдоль кованой ограды кладбища. Когда я подошла ближе, тени потемнели, обрели контуры и превратились в аккуратный ряд граненых надгробий с прямыми, острыми краями. В первый момент я недоуменно смотрела на свежие каменные плиты, поставленные прямо поверх нетронутой травы, и только потом поняла, что они посвящены погибшим на борту «Орлиного крыла».

Мои руки будто сами по себе толкнули калитку ограды, ноги понесли к надгробиям. Их было тридцать два, чистых, вымытых дождем. Нет, тридцать шесть. Четыре плиты из камня потемнее, пристроили в конце ряда, на них высекли имена четверых местных моряков, которые отправились на «Модене» и больше не вернулись.

Я долго рассматривала их, сжав губы и стараясь не давать волю чувствам, чтобы снова не ощутить всю боль потери.

Ведь я не хотела, чтобы моя магия стала губительной!

Я немного постояла, пытаясь подавить слезы и отдышаться, а затем пошла вдоль ряда, вглядываясь в каждое имя, пока одно из них не отозвалось болью в сердце.

«Томас Томпсон».

Я нахмурилась. Он никогда не был Томасом! Я наклонилась, сорвала два стебелька, ярко-зеленых и живых среди серого тумана, и аккуратно выложила поверх имени, чтобы читалось «Томми Томпсон». Это, пожалуй, лучшее, что могла для него сделать.

Коснулась пальцами каменой плиты. Там, в земле, не было его тела. Томми похоронен на дне моря, под волнами, где, наверное, любой моряк мечтает найти вечный покой, но я помнила прощальные слова своего друга: «Я хотел обрести корни».

Его должны были похоронить в земле! Голова пошла кругом, перед глазами замерцали яркие точки, я вдруг осознала, что не дышу. Открыла рот, чтобы набрать воздуха, и из груди вырвался плач. Второй раз за сегодняшний день я, истерзанная горем, стояла на краю бездны и шептала: «Хочу, чтоб он вернулся, чтоб вернулся…»

Какой ужас! Какое страшное бедствие! И это сделала магия Роу. Случилось ли это из-за того, что магия перестала работать, а все уповали на нее или еще почему-то – неважно. Вина Роу в том, что Томми больше не было, а его тело затерялось в бескрайних водах океана, хоть он принадлежал земле. Качаясь, я с трудом поднялась на ноги и, перед тем как уйти, закрыла глаза и задержала руку на надгробии Томи. Вот бы стать настолько сильной ведьмой, чтобы найти его тело в пучине океана и принести домой. Но когда магия давала мне то, что нужно?

Я не пошла в сторону района богачей – дом пастора все равно разрушен. Я свернула на юг, вниз, туда, где фабрики и заводы некогда работали полным ходом, процветали и приносили доход, выбрасывая в небо клубы черного дыма.

У матери здесь сохранилась квартирка, куда она меня привезла, забрав из бабушкиного дома, и где мы прожили два года, задыхаясь от копоти и смога, пока она не вышла замуж за пастора. Но, переехав в дом пастора, мать не стала продавать старое жилье. Поэтому я знала, что найду ее там.

Квартирка находилась в глухом переулке, и едва я туда свернула, как в нос ударил запах гниющего мусора. Окно первого этажа было темным, но наверху, в окне спальни, горел свет. Толкнула дверь – не заперто.

Я ступала тихо и осторожно, слыша, как громко колотится сердце. Кончики пальцев покалывало, и за этим я чувствовала, будто во мне готово пробудиться нечто горячее, свирепое… Я не знала, о чем думать, в мыслях вертелось только одно: мать виновата во всем, что случилось, – в смерти Тэйна и Томми, в крушении «Орлиного крыла» и «Модены». Оставь она меня в доме бабушки, я бы выросла ведьмой и вовремя заняла свое место. Или, если бы она сама стала ведьмой, как и должна была, я бы училась у нее, этого кошмара не произошло бы.

Сбросив с плеч плащ, я поднялась по шаткой, темной лестнице, и еще в коридоре уловила ее дыхание. Мать была одна. Я старалась идти очень тихо, не скрипеть половицами. Неслышно подошла к приоткрытой двери в полной уверенности, что она не догадывается о моем приходе. Медленно толкнула дверь, но раздался жалобный скрип петель, и мать повернула голову. Ее тяжелое дыхание участилось, голубые глаза расширились от удивления.

– Эвери! – воскликнула мать глухо.