Сердце у меня заколотилось быстрее. Я вставила ключ в замок. Проворачивался он туго – механизм давно не смазывали, – но наконец задвижка щелкнула. Я открыла дверь, и мы вошли. В комнате имелось одно мансардное окно, как и в кабинете Мартиниуша, только из-за пыли и грязи на стекле освещение в комнате было тусклым. По размеру и планировке она здорово напоминала кабинет Мартиниуша, только там было чисто и уютно, а тут – душно, пахло плесенью и все заросло пылью; камин много лет назад заложили кирпичами. Перед окном стоял одинокий старинный письменный стол, на нем несколько коробок.
– Похоже, тут тоже размещался кабинет, – сказала Фина, оглядывая полки на стене, заставленные коробками с рукописными этикетками.
– Это что, старые документы компании? – Я подошла поближе к коробкам и сдула пыль с одной из этикеток. Чернила выцвели, но шесть цифр – очень похожие на месяц и год, написанные слитно, – я различила.
– Вряд ли, ну разве что совсем уж старые. В семидесятых всю документацию компании перевезли в офис в центре города. – Фина помахала рукой у себя перед носом и закашлялась, потом чихнула. – Ну и пылища.
– Аллергия? – спросила я, глянув на нее. Она кивнула, прикрывая нос. – Не беспокойтесь, Фина, мне не понадобится помощь. Не хотела вам мешать. Я поищу, а вы занимайтесь своими делами.
– Вы уверены?
Я сказала, что уверена, и она ушла.
Я принялась оглядывать коробки и смотреть на пометки, которые сочла датами. Порядка в расстановке явно не было. На коробке, помеченной 101945, лежала другая, с номером 061892.
– Ух ты, – прошептала я. В Канаде мне не попадались семьи, у которых дома хранились настолько старые документы. Может, кто-то из первых колонистов, селившихся на восточном побережье Северной Америки, и привез с собой какие-то бумаги, но, скорее всего, бо́льшую их часть они оставили на старой родине. – Настоящий музей, тут все еще старше, чем в остальном доме.
Я искала коробку с датой до крушения «Сибеллен». Корабль утонул весной 1869 года, так что любые документы после этой даты вряд ли могли мне помочь разгадать загадку подвески. Обнаружив коробку с пометкой 031867, я чуть не завопила от радости. Вытащила ее из стопки, отнесла на стол, открыла и принялась просматривать содержимое.
Вскоре я приуныла от масштаба задачи. Все документы, конечно же, были на польском, так что даже если в одном из них и упоминалась подвеска, установить я это не смогу. Я подумала, не попросить ли Фину, но на то, чтобы все прочесть, у нее уйдет несколько дней, а то и недель монотонной и, возможно, бессмысленной работы.
Пожалуй, куда полезнее для моей цели оказались бы старинные фотоальбомы. Может, там отыщется изображение какой-то дамы с подвеской?
Я аккуратно сложила документы в коробку, закрыла ее, поставила на место и принялась искать другие коробки с датами раньше весны 1869 года.
Пролистав еще три коробки, я поняла, что всерьез проголодалась – у меня отчаянно сосало под ложечкой. Убрав последнюю коробку на место, я вздохнула и потянулась. Никаких фотографий, а если в каком-нибудь письме было что-то про подвеску, какое-то доказательство, я бы все равно это пропустила. Я чуть не скрежетала зубами от беспомощности. Все без толку!
Я заперла помещение, которое мысленно назвала архивом, и пошла в кабинет Мартиниуша убрать ключ на место.
Там было почти так же мрачно, как в архиве, который я покинула минуту назад. Вот бы в камине горел огонь! А в кресле у огня сидел бы сам Мартиниуш. Он-то точно мог рассказать мне про эту загадочную подвеску.
Я обвела кабинет взглядом и вдруг заметила в дальнем от входа краю стеллажа ряд толстых книжек с красными корешками. Я присела у нижней полки и достала одну. Фотоальбом. Так-то лучше, только вот люди были одеты как в восьмидесятых, слишком уж поздно.
Я быстро перелистала все альбомы, ища хоть один датированный. Тщетно! Фотографии стали черно-белыми, потом пожелтевшими от старости, но, судя по имевшимся подписям, ничего раньше 1923 года тут не было.
Я со вздохом убрала последний альбом на место.
И тут неудача.
Усевшись под мансардным окном, я поджала ноги и теперь уже недовольно оглядела помещение.
– Может, дашь мне подсказку, старина? – спросила я кабинет Мартиниуша. – Чем так важна эта подвеска?
Скользя глазами по полкам, я заметила потертый том в кожаном переплете – а не тот ли это дневник, что вела пани Александра Ига Новак? Мартиниуш еще перевел его, хотя, вероятно, не весь, для меня на английский. На корешке не значилось ничего, но я была уверена, что не ошиблась. Мне захотелось снова подержать в руках оригинал, так что я встала, взяла дневник и снова устроилась под окном. Улыбнулась, поглаживая старую, потрескавшуюся по швам кожу. Поднеся дневник к носу, вдохнула запах старой бумаги, который успела полюбить.
Из трещины в переплете вылетел пожелтевший листок бумаги и упал мне на колени.
На рисунок упал свет из окна, и сердце мое екнуло. По сути, это был грубый набросок, но то, что на нем изображена та самая подвеска, сомнений не вызывало. Продолговатая форма и странный символ, обвивающий аквамарин.
